В настоящее время театр Амбассадор под руководством Алис Кочеа является самым изысканным в Париже. Кочеа — прекрасная актриса. Постановка и ее игра спасли пустоту двух пьес до такой степени, что выходишь из театра в состоянии своего рода просветления. Декорации и костюмы для спектакля выполнил очень en vogue[661] и действительно талантливый Диньимо^{130}. С присущим французам чувством эпохи он показал на сцене всю роскошь салона в стиле модерн в лучшем и худшем стиле. Замечательная оригинальная мебель в стиле модерн, безделушки, ткани, цветы и пальмы. На этом шикарном фоне — Алис Кочеа в прекрасных платьях и шляпах той эпохи, в драгоценностях тех времен из частной коллекции Бушерона^{131}. В целом спектакль просто блестящий, игра Кочеа без нареканий, классическая. То же самое в одноактной пьесе, в которой на фоне прекрасных декораций она сумела показать все черты глупой гусыни, расхаживающей по дому в сорочке и оправдывающейся с напускной наивностью qu’il fait trente-cinq dégrées де latitude dans la sombre (тридцать пять градусов в тени).

В театре битком. Люди отвернулись от модернизма. Франция, будто предчувствуя свой конец, с придыханием смотрит назад, в те времена, когда она еще что-то собой представляла. Обе несуразицы пользуются успехом. Любые дневники, как только появляются в книжных магазинах, немедленно раскупаются. Если так пойдет дальше, то после войны воцарится мода на шнуровку, кринолины, осовремененное ханжество, скромность и романтическую любовь. Среди зрителей в театрах и других развлекательных местах полно нуворишей, то есть барышников, как говорили после первой войны. Люди зарабатывают состояния на черном рынке и выставляют свои богатства напоказ где только могут. Молодые люди с длинными волосами и в длинных пиджаках, так называемые zazou[662], дамы в больших шляпах или в фантастических чалмах. Все новое, глянцевое, блестящее. Paris de la belle époque[663].

6.12.1942

Солнце и тепло. Зима обещает быть легкой. Может, уже последняя? С нетерпением жду 1943 год, мне все кажется, что это безумие закончится в следующем году. Есть такие, кто говорит, что не закончится, и, наверное, они правы. Мы пообедали пораньше и на весь день поехали на велосипедах в Булонский лес. В лесу много людей, много велосипедов и много детей. Солнце пригревало совершенно не по-декабрьски, а в воздухе стояла летняя дымка. Мы проехали над прудом, потом мимо парка Багатель, и выехали на улицу де Нёйи, где в самом ее начале Бася врезалась в полицейского. Но он ловко схватил велосипед за руль, как быка за рога, поддержал его и не дал Басе упасть. После взаимного обмена улыбками и шутками, — лучше наехать на полицейского, чем на кого-то из прохожих, не надо звонить в полицию… я уже на месте происшествия, — засмеялся полицейский, мы поехали дальше. Представляю себе наших «мусоров» в такой ситуации. Как же приятно жить в стране, где полицейский шутит, а в пригороде нет «шпаны» и «бандюков». В бистро около площади Этуаль выпили горячего вина. Триумфальная арка краснела в лучах заходящего солнца и отбрасывала длинные тени на Елисейские Поля, усеянные разноцветными пятнами табличек «vélo-taxi»[664] всех оттенков. С Этуаль мы съехали на Трокадеро. Эйфелева башня выглядела как цветная занавеска, растянутая на серо-голубом небе. Трокадеро приходит в упадок. С начала войны за ним никто не следит, все чернеет. Позолота на эффектных скульптурах стирается, а отсутствие воды в нижних бассейнах еще больше усиливает впечатление заброшенности. Все это напоминает роскошную, но запущенную ванную комнату.