1943

1943

2.1.1943

Вечером ужинаем у Я. Уже несколько лет она живет во французской семье, а вернее, с матерью-старушкой, главой семьи. На ужин пришли обе дочери. Одна — журналистка, работающая в журналах моды, светская дама; вторая — дантистка, скромная и невзрачная. Разговор, в котором мне пришлось приложить усилия, чтобы не наговорить глупостей и гадостей. Французы, как попугаи, заучивают «умные» вопросы, задают их и потом даже не пытаются на них ответить. Сейчас модно выражение «красная опасность», но, в сущности, никто ничего о России не знает. Как будто Андре Жид никогда туда не ездил и не возвращался, как будто они сто лет ничего не знали. А писали о ней прекрасно и Кондильяк^{1}, и Руссо, и Мишле и де Кюстин, а из более поздних было превосходное исследование Бенвиля — «Россия и восточный барьер». О России говорят глупости, и даже наиболее здравомыслящие люди начинают поддаваться иллюзиям. Несколько дней назад я слышал: «Россия становится демократической». Вполне возможно, если Сталин приказал. Уже Рамбо^{2} в своей истории России писал, что Петр Великий палкой и нагайками приучал своих граждан чувствовать себя свободными людьми и европейцами. Причем коммунизм — это одна проблема, а Россия — другая, и самая главная. Бенвиль пишет уже в 1937 году^{3}: «Согласно законам многих западных революций, при большевизме выросла другая Россия. Исконная Россия — та, что движется, ищет пространства и дыхания в том самом смысле, в каком Россия искала их всегда. Не следует особенно желать, чтобы Россия, с тех пор как большевики бросили нас (французов) в разгар борьбы, снова стала сильной и явилась миру в качестве политической державы… Неосторожны те, кто по-прежнему мечтает о возрождении России. Она возрождается и, несмотря на анархию и нищету, тем самым вызывает беспокойство в Европе… Советская или нет, Россия есть Россия». Бенвиль в своем исследовании почти пророческий. И сегодня совсем не рад, когда люди, лукаво подмигивая, говорят мне: «Многое меняется… в армии уже вернули погоны, у офицеров есть ординарцы… погоны и денщики… понемногу придут и другие изменения». Как будто это изменения к лучшему. Я не боюсь коммунизма, потому что идеологии, даже такие тупые, как марксизм, не вечны. Я боюсь Россию, именно погонов и денщиков, всего того, о чем пишет Бенвиль. Особенно боюсь того, что, когда речь идет о России, люди всегда ошибаются в ее оценке, особенно с тех пор, как к власти пришел Ленин. «Поэтому было бы неосторожным, — пишет Бенвиль (с. 68), — доверять признакам умеренности и здравого смысла (sagesse), которые, как кажется, проявляет большевистское правительство. Абдул-Хамид^{4} и императрица Китая также преуспели в искусстве обещания реформ, когда нуждались в благородных милостях Европы». Сталин — не что иное, как русский Абдул-Хамид, и ради хоукеров^{5}, спитфайров^{6} и американских грузовиков он наобещает бог знает что. Коммунизм — не проблема, за исключением того, что он связан с Россией, той исконной Россией, где людей учат «быть свободными», лупя их палкой по спине.