Прекрасные реки пересекают это обширное королевство и объединяются во множество маленьких и судоходных рек, будто созданных рукой инженера, несущих свои воды во всех направлениях и разветвляющихся до бесконечности. Екатерина Медичи ничуть не преувеличивала, говоря, что Франция имела столько же судоходных рек, сколько остальная Европа.

Народ этот мог бы быть опасен для окружающих, если бы он был агрессивным. Но это не его миссия. Непобедимый в родных пенатах, как только он применяет оружие против других народов, удивляешься, когда видишь, как его войско, жертва собственных побед и пороков национального характера, растворяется и исчезает на глазах, как дым.

Француз не годится для того, чтобы поддерживать свои завоевания: собственный характер вырывает их из рук. Поэтому „Друг народа“^{20} довольно четко подметил, что „воины, которым удалось изгнать французов из завоеванной страны, могут занять место в храме памяти рядом с капитолийскими гусями“.

Но если французы не могут господствовать над другими народами силой оружия, то они осуществляли другой, более благородный вид господства — власть мнения. С того момента, как этот народ объединился в единое целое, он привлек к себе внимание всего мира и поразил замечательным характером, которому всегда завидовали. Карл Великий был Сезострисом^{21} Средневековья. Его паладины произвели настолько сильное впечатление на воображение людей, что стали предметами особой мифологии. А Роланды и Амадеи стали для наших отцов тем, чем Тесей и Геракл были для древних греков.

Чтобы править там, где ей довелось, Франция была наделена господствующим языком, скрытые свойства которого все еще остаются загадкой, несмотря на все, что было сказано на эту тему. Тот, кто отрицает превосходство французского языка, высказывает в своих суждениях не что иное, как следствие без причины. И, правда, что тут говорить, когда все очевидно. Еще до того, как этот язык прославился шедеврами всех жанров, Европа чувствовала его превосходство, любила его и считала честью говорить на нем. Сегодня его господство, ставшее роковым, более чем неоспоримо: тысячи раз говорилось, что французский язык трудный и негибкий, — и сказано верно. Но если кто-то осмелится его критиковать, он совершит большую ошибку: подобно стали, самому прочному из металлов, но обладающему бесподобным блеском, когда мастерству удается подчинить его себе, французский язык, когда его обрабатывают и осваивают настоящие мастера, приобретает в их руках самые прочные и самые блестящие формы. То, что называется искусством слова, является выдающимся талантом французов, а ведь именно искусство слова властвует над людьми. Кто-то сказал, что мысль никогда не принадлежит миру до того, пока гениальный писатель не овладеет ей и не выскажет ее идеальным образом. Прекрасно сказано, и здесь как раз источник французского влияния: хорошие писатели этой нации выражаются лучше, чем писатели других народов, и распространяют свои мысли по всей Европе быстрее, чем писатели любой другой страны ознакомят со своими мыслями собственную провинцию. Это талант, это особенное свойство, этот чрезвычайный дар сделал французов распределителями славы. Любовь к себе, более искусная и сильная, чем национальная гордость, открыла эту истину известным людям со всего мира, которые стремились получить одобрение французов, потому что они не могли не признавать того факта, что были обречены оставаться местной знаменитостью до того момента, пока Париж не соизволит их похвалить. Не знаю, было ли отмечено, что английская литература обязана всей своей славой французам и что она была неизвестна остальной Европе до тех пор, пока Франция не пристрастилась к литературным произведениям своей соперницы. Трон этого языка расположен между Севером и Югом; французский язык без особого труда произносится другими народами и становится для них обыденным и незаменимым переводчиком при обмене мыслями.