Нельзя не заметить, в какой степени научная и позитивистская официальная Франция 1880–1890 годов и в целом светский университет старались поддерживать „количество“ мумифицированных идей, ставших сакраментальными. И по сей день Сорбонна справедливо считается флагманом науки. Именно она поддерживает и сохраняет официальную доктрину. Провозглашая лозунг современной мысли, девиза, торговой марки, которую можно распознать в каждом публичном выступлении, даже если оно было выражением самой эгоистичной политики, она стремится „сохранить Дух и защитить его от мутных сил инстинкта“.
В той точке, к которой мы сейчас подошли, мои размышления о Франции вписываются в общую задачу, которую мы пытаемся определить и решить в этом введении. Франция гораздо менее американизирована, гораздо менее механизирована, одним словом, гораздо менее „термитизирована“ или „онасекомлена“ (от насекомых), чем германские народы. Но из-за того, что жизнь ее и по сей день в значительной степени опирается на принципы, сформулированные в XVII веке и морально устаревшие, она, не решив проблему преемственности, оказалась неспособной двигаться вперед в направлении более достойного человеческого синтеза. Вопрос „Тело — Дух“ или „Земля — Дух“ в том виде, как он ставится официальной Францией, больше не является актуальным для авангарда человечества. Между тем не только официальная Франция, но и почти все представители интеллектуальной и литературной Франции продолжают его ставить. Если мир американцев и их европейских соперников задыхается в корсете внешней механизации, то мир французов может задохнуться в корсете устоявшихся интеллектуальных предрассудков. Возьмем один пример: просто невероятное количество французских интеллектуалов принимают сегодня (это написано в 1937 году — то, что происходит сегодня, в 1943 году, под влиянием побед русских на фронте и англо-американской пропаганды России, просто невероятно) сторону Советской России, мнимого защитника демократии, республиканского духа и даже свободы и мира во всем мире, которому следует помочь во имя прогресса в его борьбе против реакции. Так вот, если у кого-то есть голова на плечах, тот мог заметить, нет, он должен был видеть с 1918 года или, по крайней мере, с сегодняшнего дня уже свершившийся исторический факт: нынешний российский „строй“ не представляет собой абсолютно ничего, что указывало бы на лучшее будущее в человеческом смысле. Советизм первоначально означал возвращение к духовному состоянию, характерному для России XV века, слегка модернизированному заимствованием из идеологии XIX века, который в дальнейшем все больше становился строем азиатского деспотизма, более кровавым, более угнетающим, более антилиберальным, чем строй Тамерлана. И тем не менее французские мыслители упорно игнорируют очевидные факты и продолжают верить в возможности развития их идеала, в то время как ни одна реальная предпосылка на это не указывает. И если Андре Жид после своего возвращения из Советского Союза признался в своем разочаровании, он настаивает на том, что развитие, которое он оплакивает, связано с жизненно важным принципом советизма. Мне понятно, что речь идет не только об устаревшем и застывшем в определенных жестких суевериях рационализме, который, например, где-то создал такую же неспособность видеть и понимать то, что не согласуется с этими предрассудками, созданными чрезмерной механизацией критики (Германия). Я хорошо знаю, что это также вызвано искренним идеализмом левых сил, слепой верой, черпающей вдохновение в тертуллианском