Вот лучшее доказательство «постоянства». Каждый француз, не осознавая этого, думает, что определенный уровень человеческих знаний и его благосостояния не может быть превышен, и этот уровень был достигнут в тот самый момент, когда человек начал думать. Человек не меняется — меняются только способы и формы. Вот источник французского равновесия, поддерживаемый языком и мыслью, вот источник терпимости, снисходительной улыбки, появляющейся при попытке преодолеть это равновесие. L’homme ne peut se dépasser[701]. Это утверждение подводит итог вышесказанному.

Все это было верно в определенном времени и пространстве, все было идеально, но не остается идеальным. А Франция в это верит. Франция верит в «постоянство», верит в «границу», в свои границы, которые были границами для других, поскольку она первая их установила. Пока весь мир был так или иначе французский, Франция являлась истиной, потому что, бесспорно, она смогла в свое время лучше всех синтезировать равновесие во всех сферах. Когда де Местр писал «Fragments sur la France», все это было верно, потому что Франция действительно бежала впереди во всех областях. Важно подчеркнуть это «во всем», потому что, говоря сегодня о Франции, люди склонны разделять материальные и нематериальные факторы, забывая некоторые вещи и слепо ссорясь.

Одно из основных обвинений, предъявляемых сегодня Франции, заключается в том, что она не впряглась вместе с другими в телегу прогресса, а держалась особняком. Однако сегодня мы знаем, что то, что еще десять лет назад считалось «прогрессом», изменило свое значение. Каждый культурный человек уже, наверное, понял, что машина, по своей сути, не является прогрессом. Франция инстинктивно понимала это давно, не осознавая, однако, что даже этот «прогресс» вызывает изменения и должен заставить человека измениться, что человек не может не меняться. Франция защищала себя от «прогресса» в кавычках и от прогресса без кавычек, и отсюда ее очарование. Но, защищая себя от чисто внешнего прогресса, она защищала себя и от прогресса мысли. Это может показаться парадоксальным, если не понять, что эта «свободная мысль», этот идеал человека, все, что дала нам мысль XVIII и XIX веков и что Франция так великолепно материализовала (на словах) и сделала удобоваримым, — все это еще вчера было истиной, а сегодня это лишь малая ее часть.

Когда Франция и ее культура были на пике своего развития? Когда она опережала всех в прогрессе не только духовном, но и в МАТЕРИАЛЬНОМ. Ее успех и величие — это период, когда она, задавая тон в интеллектуальном прогрессе, смогла осуществить прогресс внешний, технический, создавая между ними культуру, то есть равновесие. Ее собственный успех, один из самых блестящих в истории (наряду с Грецией), внушил ей уверенность, что ЕЕ равновесие является величайшим, какое только человек может достичь здесь, на земле, и что бы ни случилось, идеал человека остается прежним, как и его счастье. Франции удалось быть счастливой, пусть другие делают так же, и тоже будут счастливы. Пока она действовала как единое целое — и духовно, и материально, другим удавалось быть счастливыми. Сегодня другие народы превзошли ее в материальном отношении, не достигнув собственного прогресса в духовном плане. Франция частично модернизировалась, не продвигаясь вперед в сфере идей. Непонимание растет.