Де Местр говорит о языке, о его превосходстве. Правильно. Но и здесь он забывает упомянуть, что и в этом Франции везло, и если она была лидером во многих областях и на протяжении стольких веков во всей Европе и даже в мире, то это потому, что она была ПЕРВОЙ. Как Греция в свое время. Об этом нельзя забывать, но, к сожалению, почти всегда забывают. Когда Евро-па вышла из так называемых сумерек Средневековья, Франция стала первым национальном организмом, наиболее сплоченным и однородным, сохранившим духовную связь с Римом, и вошла в современную историю с огромным гандикапом. Франция уже давно стартовала в забеге культуры и цивилизации, когда другие только собирались на стартовой линии. Франция уже писала, а другие еще не умели хорошо говорить. Когда Франция начала думать, другие бездумно долдонили молитвы. Когда другие научились думать, Франция уже могла выразить все, чего те не умели. Все верно, но не потому, что мы чуть не поссорились, что в это вмешались сверхъестественные силы, а потому что Франция была первой и долго бежала впереди. Сегодня другие догоняют ее, даже опережают, но она этого не замечает и не хочет замечать, несомненно, к скрытому отчаянию очень многих.
Все качества французского языка и вытекающие из них преимущества, все достоинства французских писателей, выделенные де Местром, верны и оправданны, но только в определенных измерениях. Они верны и оправданны по отношению к уму и духу XVIII века, на которые все еще в значительной степени полагаются люди сегодня (по сей день нет недостатка в людях, которые клянутся этим старым легковесным Вольтером), но их явно недостаточно. Французский язык идеален, когда речь идет о материализации духа. Вся его слава и слава французских писателей основана прежде всего на том, чтобы сделать осязаемым то, что другим казалось неуловимым. Де Местр сказал, что мысль никогда не принадлежит миру, пока гениальный писатель не ухватится за нее и не облечет в правильное выражение, и это лучшее определение материализации духа, которую французы смогли культивировать без конкуренции. Ясность и осязаемость мысли, хотя она всегда идеальна и всегда должна оставаться идеалом, влечет за собой большую опасность — опасность упрощения и ограничения всего с помощью точности описания. Де Местр с гордостью утверждает, что в каждом слове, написанном французами, «ценность мысли не искупает недостатка стиля». В этой фразе содержится всё, и с ней тесно связан ряд других симптомов, казалось бы далеких и напрямую не связанных с таким фундаментальным для французов понятием, как «граница» (