Ясность, точность, избегание крайностей, такт, равновесие, образец для других, высокое качество наряду с количеством и, наконец, то, о чем говорит де Местр и что аббат Трубле лучше всего определил, говоря о Вольтере, что это «совершенство посредственности». Суммируя все эти свойства, добавляя к ним границы и постоянство, мы получим общий итог, un grand total — РАВНОВЕСИЕ. Франция — может быть, единственная в современном мире страна, достигшая равновесия и сумевшая его сохранить, несмотря на все атаки извне. Черт возьми, Франция даже сейчас, в полной оккупации, сохраняет равновесие. Вся ее литература и мысль, ее концепция человека как такового, наконец, вся ее культура вытекают из равновесия. Другие, находясь в непрерывных поисках его, по факту приняли это равновесие за образец. Пока каждый из народов искал его по-французски, исчезли диссонансы. Но когда они начали искать его по-своему, что, возможно, более понятно и естественно, возникли конфликты.

Вся французская литература (в том числе маркиз де Сад) является выражением равновесия, достигнутого равновесия и все больше достигаемого за счет идей, но зато равновесия просто потрясающего. Сам язык во многом является фактором этого равновесия, потому что язык имеет огромное влияние на формирование характера и мышления любого народа. Французский язык, давно «усовершенствованный» и закрепившийся, подобно латыни, из которой он произошел, достиг своего апогея в XVIII веке и остановился. Остановившись, он установил границы мысли, за которые она не могла выйти, кроме как за счет уступок, пагубных для самого языка. Это он определил понятия «границ» и «постоянства», неразделимые с французской природой. И в этом Франция была первой. Являясь гомогенным языком, сформировавшимся раньше, чем все остальные языки современного мира, французский стал тем, чем была латынь для Средневековья. Но что когда-то было идеальным, идеально не всегда. Тем не менее Франция верит в это.

Франция первая открыла человека и первая определила его место во времени и пространстве. Именно это имеет в виду де Местр в конце своего фрагмента, говоря о революции и ее успехе. И на этой концепции человека Франция остановилась. Она решила, что и здесь вершина достигнута, что человек не меняется. Бернар Грассе^{27} в письме к Зибургу, реагируя на его книгу о Франции, цитирует отрывок из Пеги^{28}, который может служить лучшим примером французских «границ» и «постоянства» в отношении человека: «Человечество шагнет дальше первых воздушных шаров, как было и с первыми локомотивами. После телефотографии оно все время будет изобретать „графии“, „скопии“ и „фонии“, которые будут не менее „теле“, чем другие, и путешествие вокруг света станет плевым делом. Но земля так и останется землей, временным пристанищем. Человек попадет внутрь ее, просверлит ее насквозь, как я просверливаю глиняный шарик. Однако это всегда будет земля-материя. И ни один человек или какое-либо другое человечество, в определенном положительном смысле, никогда не заявляли разумно, что превзошли Платона. Я пойду еще дальше. Добавлю, что настоящий культурный человек не может себе представить, что значило бы утверждение другого человека, что он превзошел Платона».