Можно привести бесчисленное количество примеров. Если до войны получить французское гражданство было сравнительно легко, то не только из-за падения рождаемости и желания восполнить дефицит за счет поглощения свежей крови. Это можно было бы назвать «радостью конверсии». И без особого преувеличения можно также сказать, что во Франции один «обращенный» польский еврей, кричащий при любой возможности Vive la France!, вызывает во всем окружении больше признания и уважения, чем вся свора англичан и американцев, которая тратит миллионы франков, но пренебрежительно и скептически относится к la France éternelle… Стоит поговорить со здешними польскими эмигрантами, чтобы узнать, сколько унижений, преследований и страданий прошли те, кто не хотел натурализовать своих детей. Франция поглотит и примет всех, кто принимает ее, на других она сердится, оскорбляет их и относится к ним как к варварам.

Нет в этом безжалостной жесткости немцев, провоцирующей конфликты, нет никакого «Drang»[699]. Француз — как улитка. Пораженный в самое чувствительное место своего мессианского конуса, он прячет его, сжимается и закрывается в ракушке d’une indifférence aimable[700]. Но при первом звуке Vive la France!, выкрикиваемом кем угодно, он готов выпрыгнуть не только из раковины, но из собственной шкуры. Это, возможно, единственное обстоятельство, при котором француз на некоторое время оставляет материализм.

Без понимания комплекса мессии, возможно единственного, но глубоко укоренившегося, без понимания, что подлинность и исключительный характер этого мессианизма составляют настолько абсолютную истину, что Франция не проявляет в нем никакой агрессивности (кто совершенно уверен в себе, тот перестает быть агрессивным, он или слушает, или не слышит), Францию вообще невозможно понять. Настоящая трагедия начнется, когда Франция останется единственной, кто еще верит в свое предназначение. И это уже начинается.

Все дальнейшие фанфары де Местра на самом деле являются вариациями на одну и ту же тему, с мессианским лейтмотивом во всех духовных сферах. Все, о чем говорит де Местр, было когда-то живым звуком, было правдой, но сегодня это уже не так. Отсюда все глубже умственная пропасть, которая разделяет нас с Францией. Потому что Франция все еще утверждает, что это живой звук, в то время как для нас он все отчетливее звучит как эхо. А поскольку мы уже привыкли к тому, что Франция играла до сих пор не только громче, но и лучше, и у нас в крови осталось столько воспоминаний о молитве за мать, и с этой молитвой нам было хорошо, поэтому мы хотели бы и дальше иметь возможность ее повторять. Увы, мы не можем, сожалеем — и нам обидно.