Тихая площадь, на улицах пусто, небо покрыто серыми тучами. Покой. Кажется, что за пределами города нет ничего. Париж, газеты, война, «Wehrmachtsbericht»^{75} перестают существовать. Улицы и улочки, старый кашляющий и хрипящий автобус, пустое кафе с садом, маленькое бистро и несколько жителей за бокалом вина. Ни один санаторий не успокоит расшатанные нервы за меньшее время, чем французская провинция. Здесь еще живы остатки уравновешенной жизни, здесь люди живут в то время, которое показывают старые часы, а не на несколько часов или дней вперед. В этом однообразии, кажущейся монотонности существования, Время не изгнали и разнообразие не убили. Здесь нет ничего похожего, хотя вроде бы все одинаковое. Все таинственно наполненное.

Мне грустно думать, что целые континенты, такие как Россия, Соединенные Штаты и Южная Америка, стали одинаковыми, что дом, построенный на берегу Атлантического океана, похож на дом, построенный на берегу Тихого океана, что город на Днепре такой же, как и город на Волге. Если американец едет в отпуск в Европу, то потому, что он находит здесь разнообразие, что после нескольких часов путешествия он действительно в другом месте. Я сейчас на площади перед вокзалом в Анже, проеду несколько городков и приеду в дом мадам Базен. Спустя час я окажусь в другом месте, несмотря на то что французские городки с их серыми домами и рядами ставней кажутся одинаковыми. Я буду пить вино, которое делают только здесь, а через две недели я буду есть масло с другим вкусом, чем бретонское или нормандское. Давно прочитанная «Главная улица» С. Льюиса начинает эхом отзываться у меня в голове: «На запад от Питтсбурга, а иногда и на восток, всегда одна и та же лесопилка, тот же железнодорожный вокзал, тот же гараж Форда, тот же молокозавод, те же дома в форме коробок, те же двухэтажные магазины…», то же самое, те же… и так до бесконечности.

Здесь я начинаю нежно любить узкие улочки со сточными канавами, неудобные домики и старую мебель. Глупо отказываться от прогресса, но пускать слюни, восторгаясь большим заводом или четырехмоторным бомбардировщиком, считая их вершиной человеческого гения, — преступление. Нужно признать, что человек достиг многого, признать это совершенно обычным фактом и, принимая прогресс, одновременно держать его под контролем… Здесь, в тихий полдень, чувствуешь совершенно неоценимую, забытую и презираемую ценность Покоя и Порядка, которые, может быть, устарели, но продолжают обогащать. Попивая белое вино, я весь погружаюсь в бокал и растворяюсь. Я — само Спокойствие.