Мысли окружающих меня людей не представляют ничего особенного, они очень скромные и материальные, по большей части это мысли о деньгах, о еде и о собственности, но это целое, основанное на чем-то. И это постоянство, порядок, «несмотря ни на что» чувствуется здесь на каждом шагу. Вся атмосфера пронизана прежде всего индивидуализмом. И возможно, имен-но это оказывает такое успокаивающее воздействие. Здесь каждый является определенным типом, что-то из себя представляет. Просто потому, что он связан с землей, с домом, с инвентарем. Здесь я начинаю понимать значение собственности и ее влияние на внутреннее формирование человека. Человек, имеющий что-то свое, не может стать термитом, не может стать колесиком в бездушной машине коллектива. Если коммунизм начал с лишения частной собственности, если он превращал крестьян в чиновников или государственных служащих, то сделал он это именно потому, что чувствовал опасность и невозможность превратить в термита человека, каким-либо образом связанного с собственностью. Если Франция, несмотря на всю индустриализацию девятнадцатого и двадцатого веков, сохранила индивидуальность, то только потому, что здесь каждый что-то имел, старался иметь или мечтал что-то иметь. Любая собственность укрепляет основу индивидуализма. Человек, у которого что-то есть, не может чувствовать себя одним из многих, он всегда будет самим собой, уникальным экземпляром. Земля и владение ею — это чувство «unicité»[752] в квадрате. Поэтому все лозунги рабоче-крестьянского движения кажутся мне просто идиотской ложью. Рабочий не имеет ничего общего с крестьянином, это два разных полюса.

Если сегодняшний мир идет в направлении все большей дегуманизации, коллективизма, превращения человека в насекомое, то это потому, что продолжает расти количество людей, которые ничем не владеют, все становятся рабочими, которым нечего продавать, кроме рабочей силы и своего мозга. Человек без собственности перестает быть личностью, и, хотя выглядит это парадоксально, становится большим эгоистом, превращается в то, что почетно называют «серым человеком», «человеком с улицы», «неизвестным солдатом» (я бы отменил унизительный для человечества культ неизвестного трупа), превращается в лист, летящий без всякого сопротивления при каждом веянии модной идеологии. Его логика становится логикой толпы, то есть вообще никакой. Погибает тип, гибнут единственные, неповторимые, неудобные экземпляры людей, иногда скандальные, но «непромокаемые» для лозунгов, слоганов и идиотских формул.