Это странно подействовало на меня. Совершенно несовременная деликатность, этот «вид из окон» — вещь незначительная, но такая тонкая, вся фраза, будто прочитанная вслух из Бальзака, совершенно вытеснили меня из настоящего. Я нашел утраченное время. Я поцеловал ей руку долгим поцелуем, прошептал
4.8.1943
В этом году здесь спокойнее. Может, потому, что меньше людей. Нам приносят завтрак в постель, потом мы спускаемся вниз. Не знаю, что происходит со мной, но мне даже не хочется разговаривать. Я сажусь в углу и молча клею для мальчиков маленькую модель самолета. Потом иду в другой угол, сажусь и смотрю прямо перед собой. Слоняюсь по дому вдоль стен со старым оружием. Захожу в нашу комнату и, усевшись в кресло, позволяю образам проплывать в моей голове. Мне хорошо. Я не хочу и не могу читать, не хочу думать и говорить. Смотрю из окна на лужайку перед домом. Бася сидит на земле в кругу широко разложенной юбки и рисует. Дети молча сидят, склонив головки над ее рисунком. Они могут часами так сидеть и смотреть, как карандаш бегает по бумаге, как рисунок покрывается красками. Они тихие и вежливые, почти заколдованные. А поодаль ходит, ковыляя, маленький Филипп, совершая свои первые странствия. Иногда присаживается, оглядывается, будто все время что-то ищет и не может найти.
В комнате холодно, как в старом, годами неотапливаемом доме, теплый ветерок влетает в комнату через окна. Церковные часы дважды бьют одно и то же время, чтобы его могли услышать далеко в полях. К вечеру небо затягивается тучами, и наступают долгие, серые часы. Здесь все белее, чем у нас, и мне никогда не приходит в голову слово «серый». Я брожу по дому и слушаю Бальзака. Он говорит со мной образами. Когда в сумерках я опираюсь о старый комод и смотрю на комнату с унитазом, спрятанным в стене, с распятием над скамеечкой для молитвы, я вижу другой дом, на Луаре —