Я лежу в шезлонге и запускаю фейерверки. Но эти фейерверки часто играют для меня роль детонатора. Мучаю себя. С высоких сосен на плодовые деревья слетают воробьи и клюют груши. Истины лежат дальше, чем нам хотят внушить. Не знаю почему, но только сейчас мне пришло в голову, что, если бы меня спросили, какой женский образ мне нравится больше всего, я бы без колебаний ответил: «Лена из „Победы“ Джозефа Конрада». Размышляя обо всем этом, я все чаще задаю себе неразрешимый вопрос, не являюсь ли я Гейстом^{77}.

6.8.1943

Мишель звонит на обед. Он ходит по дому, позвякивая коровьим колокольчиком. Спускаемся вниз и становимся за стульями. Дети ужасно фальшивым дискантом поют короткую молитву. Мадам Базен садится, и все за ней. Начинается разговор, всегда немного хаотичный. Вчера русские отбили Орел, англичане наконец захватили Катанию, американцы — Мунду. Конечно, никто не верит в конец войны в этом году. Роберт, став директором крупного завода в Н., в первый раз столкнулся с немцами и рассказывает мне о них. Это похоже на рассказ слепого о цветах. Не думаю, что какой-либо француз способен понять психологию другого народа. Они, как плохой радиоприемник, ловят только одну станцию: «Radio Nationale»[753]. Поэтому, как правило, после обеда мы садимся в углу гостиной с кофе и с сигарой, и я читаю ему короткие лекции. Он внимательно слушает и, как любой француз, испытывает определенное восхищение или, скорее, уважение к интеллекту. И, как любой француз, он ловит только чисто умозрительные элементы. Любопытно, что нация с таким талантом к анализу не понимает ничего в психологии или психоанализе. Мне кажется большой ошибкой утверждать, что французы изобрели «психологический роман». Это аналитические романы — разновидность неорганической химии в литературе. Один Бальзак пошел дальше, он вышел за пределы холодного и точного вскрытия и по сей день остался непонятым. Весь мир восхищается им за то, чего Франция совершенно не понимает. У иностранного поклонника Бальзака и французского приверженца Фрейда девятнадцатого века мало шансов понять друг друга, как бы они ни пытались. Француз восхищается им за все, что он сказал, а мы готовы подчеркивать все то, что он не сказал, но что так чудесно передано. И диалог о Бальзаке напоминает железнодорожные рельсы, которые идут к одной цели, но никогда не могут встретиться. Вообще многие разговоры с французами напоминают мне рельсы: мне кажется, он меня понял, а оказывается, он бежит параллельно. Французы — мастера неорганической химии в области человека. Органическую химию они не в состоянии понять. Иррациональный рационализм — это полное затмение ясностью.