Между первым и вторым глотками кофе, потягивая крепкую сигару, я стараюсь приспособиться к этому режиму в наших разговорах. Я усиливаю накал, чтобы прорваться сквозь тьму ясности и добраться до самого отдаленного уголка души, в котором есть истинное понимание. Это для меня идеальное упражнение, тем более что французский esprit — не таинственная шкатулка: ее обычно открывают не заклинаниями и черной магией, а одним нажатием на скрытую кнопку. Кнопку эту нужно искать в выборе слов, которые вызывают у француза приподнятое настроение или эмоциональность. К французу легче всего найти подход, используя темперамент, — чем-нибудь искрометным. Когда я говорю о немцах со ссылкой на превосходный анализ Кайзерлинга об эмбриональности немецкого характера, когда я обсуждаю их культ силы, являющийся следствием глубокого ощущения внутренней слабости и студенистости; национализм народа, который ценит его так высоко, потому что он легко теряет свою национальную идентичность и подчиняется иностранному влиянию; когда я говорю o сверхкомпенсации — мы не понимаем друг друга. Но когда я упомянул название статьи Эмиля Людвига^{78} о немцах, когда рассказал о «бандитах и музыкантах», шкатулка открылась. Название — искрометное. Мне не составило труда объяснить тезис Людвига о том, что тот, кто так внимательно слушает Девятую симфонию Бетховена вечером, на следующее утро не сохранит в себе того, что называется «благородными чувствами». Наутро он остается бандитом — свободным, непринужденным хулиганом. Vous comprenez, la Neuvième Symphonie constile tue dérivatif pour tous les instincts nobles et généreux — reste le bandit et l’assassin[754].

Мы встаем. Уходя, я слышу, как Роберт бормочет себе под нос со смехом: «Bandits et musiciens»[755]. Я нашел скрытую кнопку. Три слова и личный контакт. Когда я говорил ему это три года назад, он не хотел верить.

После обеда мы идем купаться. Я учу плавать маленького Мишеля. У старшего, Жака, начали проявляться признаки «чистого интеллекта», он боится воды и физических нагрузок. Он рискует превратиться в одну из многих умственных орхидей. Мне жалко мальчика. Как же я благодарен моему отцу за то, что, хотя иногда и жестоко, он развил мое тело по образу и подобию человека. Сегодня я плаваю так же хорошо и легко, как думаю. Я думаю всем своим существом. Зато не переношу и ненавижу чистых интеллектуалов. Очень часто они бывают бесчеловечными. Они твердые, как камень, или слизистые, как рептилии. Я прыгаю с моста и плыву рядом с Басей. Нам весело — мы разговариваем взглядами и улыбкой.