Этот мир здесь, фермы, мимо которых мы медленно проезжаем, с навозом у дороги, большие, двухколесные телеги — все наполнено теплом. В Сабле полно курортников. Париж переехал сюда на два месяца. Одежда свободная и элегантная, как на Ривьере. Люди сидят здесь и скучают только по еде. Еда является единственным развлечением в этом провинциальном городке, в котором — о ужас! — лишь один кинотеатр. Множество новоявленных богачей. Этих видно сразу. Они не одеты — они переодеты. Мы обедаем. После полудня парит и душно. Потом едем дальше. Через несколько часов мы въезжаем в Жюй. Церковь, площадь, дорога и два ряда домов по сторонам. Мы останавливаемся у гостиницы. Один день бродяжничества нас полностью «деморализовал». Войдя в дом, чувствуем себя неуютно. Наша комната — маленькая и тесная, с видом на площадь перед церковью.

Перед ужином моемся в глубокой миске, называемой здесь cuvette, и спускаемся вниз. Кроме Лёли и Янки, с нами сидят хозяева, какой-то молодой человек и супруги — стоматологи из Парижа с истеричной пятилетней девочкой. После столовой в Шамбеле, после того чистого и красивого языка, каким только может быть настоящий французский язык в устах людей, умеющих им пользоваться, мы почувствовали разницу. Это ужасно, до какой степени плохо говорит по-французски большинство французов. В любом случае, у нас стоматологи так не говорили. Зато еда как в сказке. Паштет, помидоры в сметане, салат, торт и черный кофе. Я еле дышу.

11.8.1943

Понемногу акклиматизируемся. Я был у мэра, чтобы поставить отметку о нашем «прибытии». Здешний мэр владеет универсальным магазином. Что-то типа «Galeries Lafayette»^{80} в городке, насчитывающем 700 жителей. Все административные вопросы он решает в магазине. Mэр старый и любезный. Выражение лица у него обычно добросердечно-глупое. Но в праздники оно бывает совершенно другим — раскрывающим глубокий ум простого человека, облагороженного временем.

Вписав дату в графе «прибытие», он вынул из кармана тщательно завернутую печать и приложил ее к своей подписи. Я с умилением заметил, что это еще старая печать с Республикой, с Марианной, которая опирается на что-то рукой и у которой наверчено что-то вокруг головы. На мое замечание, что так приятно видеть традиционный символ, замененный сегодня на «Francisque» Петена, то есть обоюдоострый топор в связке прутьев, естественно ликторских (это такие молодые, сильные, жизнеспособные, как концлагерь, боевые отряды и милиция), старый мэр лукаво улыбнулся и признался вполголоса: «Поэтому я всегда ношу ее с собой, чтобы у меня ее не отобрали. Я печать не поменяю — je suis républicain, Monsieur»[760]. С этими людьми не справятся никакие Bekanntmachung[761], постановления, законы и новые тоталитарные лозунги. Республика с ее свободой личности и уважением к правам человека просто входит в химический состав крови этих старых граждан. Декларация прав человека и гражданина, свобода и республика осязаемы, материальны, как банкноты, вино и хлеб. Но сегодня, когда немецкий ренессанс Третьего рейха, пропагандируемый Виши, все глубже проникает в организм Франции и омолаживает его доносами, арестами, штрафами и лагерями, на должностях остается все меньше таких людей. На их место приходят маленькие предатели с новыми печатями. Это обоюдоостро, как тот топор…