Последний вечер. После ужина мы сидели в комнате мадам Базен. Она гадала нам на каббале. Все смеются и немного верят. Роберту выпало много трудностей в будущем. На его новой должности, очень почетной, но сложной, у него их будет даже слишком. Полин на последних месяцах беременности выглядит потрясающе. Она относится к тем женщинам, которые не являются женщинами, если не ожидают ребенка. Это будет их третий за войну.

Поднимаясь наверх, в комнату, бросаю последний взгляд на старое оружие и старинные гравюры на стенах, прислушиваюсь к скрипу лестницы.

10.8.1943

Мы в загородной гостинице «Под белым конем». Все говорят, однако, «Отель дю Шеваль-Блан». Это лучше звучит и престижнее для хозяев.

Вчера утром мы сложили наш багаж, Роберт и мальчики проводили нас до ближайшей деревни, откуда мы отправились в путь самостоятельно. Пустое шоссе, утренний туман и полная тишина. В мягких испарениях над полями танцевали жаворонки, зависая в воздухе, как на тончайшей нитке. Слышен шум крыльев низко пролетающих ворон, а далеко впереди перебежал через дорогу кролик. Это моменты, которые я всегда стараюсь запечатлеть, когда мне удается пережить действительно неуловимое сейчас. Время. Приходит на ум забытая «Исповедь» святого Августина. Время — это прошлое, настоящее и будущее. Прошлого уже нет, прошло; будущее еще не наступило, а настоящее, частично распадающееся на прошлое и будущее, неуловимо. И на самом деле есть три времени: настоящее прошлых, настоящих и будущих вещей. Когда я еду по тихой дороге, в состоянии удивительной наполненности, то особенно чувствую великую иллюзию времени, неуловимость настоящего. В человеке все является либо прошлым, либо будущим. Сейчас он переживает эти два времени. Бывают, однако, моменты, когда есть только то, что есть, настолько мимолетные мгновения, что невозможно их выразить какой-либо единицей, но тем не менее прекрасные, потому что полные. Только ощущение абсолютной полноты позволяет уловить это сейчас. Но в такие моменты само время исчезает, перестает существовать. И может, именно безвременье, полный отрыв от математической природы времени заполняет нас обоих чем-то совершенно неописуемым, чем-то очень-очень богатым.

Сотни метров исчезают за нами, стрелки часов движутся вперед, а я все еще на одном месте. Взгляд блуждает по стерне, по лугам, по кучкам деревьев, теряется на линии горизонта. Внутри тишина — большая и полная. Можно ли сказать, что «путешествовал», если человек преодолевает сотни километров за несколько часов, останавливаясь, а может, и нет, в некоторых пунктах? Я убежден, что, проехав из Анже в Ле-Ман на велосипеде, я буду иметь больше прав и оснований утверждать, что я совершил настоящее путешествие, чем человек, преодолевающий пространство Париж — Сайгон за три дня. Кто из нас двоих испытал больше? Мое путешествие позволяет мне набраться впечатлений, медленно двигаясь к цели. Цель размыта, она не является самоцелью, пространство становится не врагом, а другом, беседа с которым обогащает и расширяет. Это как с загадками на первой странице и с ответами на последней. Перепрыгнуть из Парижа в Сайгон — это как взглянуть на загадку и, не утруждая себя, прочитать ответ. Это переход от вопроса к готовому ответу. Такая система не обогащает, не развивает, не заставляет думать. Человек становится существом, напоминающим блоху, как говорит Кайзерлинг; ни одна блоха не прыгала бы беззаботно, не ошибившись с точкой приземления, если бы, прыгая, ей пришлось посвятить себя развитию своей внутренней жизни. То, что делает человека уникальным, так это его открытость миру («Das weltoffene Tier» М. Шелера^{79}). Но как сохранить эту открытость, если ты не в состоянии заметить ничего другого, кроме того, что можно заметить на скорости 500 км в час? Человек замыкается, становится блохой.