Сегодня, только сегодня я понимаю кровожадность людей «доведенных до крайности», я действительно понимаю поваренка в Бастилии и завидую ему. Я завидую ему и понимаю его в те моменты, когда мне нужно написать письмо, а в магазине у мэра нет чистой белой бумаги, есть только линованная, и мне приходится вырвать несколько листов из этого дневника и писать на них. Потому что истерический анархизм, может, и глупый, но он сильнее меня, считает письмо на линованной бумаге ограничением индивидуальности человека, его личности. Я понимаю это, когда хожу в Париже по учреждениям и вижу растущие горы бланков, заметок, отчетов, тайных и явных анкет. Когда каждый из нас фигурирует не как человек, а как номер, и к нам относятся как к бланку из картотеки, куда более важному, чем человек, чем я, величайшее исключение, каким я являюсь по природе, будучи человеком. Когда я сопровождаю на врачебную комиссию рабочих, подлежащих депортации, где их осматривают кое-как, отправляя как скот на бойню, когда я думаю о миллионах людей за проволокой, в камерах и когда я боюсь представить, что там происходит, — я понимаю поваренка в Бастилии и понимаю, как человека может возбудить прикосновение в кармане к спичечной коробке и к тупому ножу.

Здесь я отдыхаю. Завтрак в номер, одевайся как хочешь. Рубашка, льняные брюки и эспадрильи. Мы идем в поля, взяв с собой книгу, не собираясь ее читать. Окрестности холмистые. Между холмами узкие проселочные дороги. Большие луга, окруженные живой изгородью. Пасутся коровы и овцы.

12.8.1943

Наш стол пополнился одним человеком, который стал его украшением. Граф де Р., до вчерашнего дня мучившийся maladie de vacances[763], то есть несварением желудка, появился сегодня впервые с момента нашего приезда. Мы узнали о нем из рассказов наших собеседников. С первой минуты я почувствовал к нему симпатию, а за десертом мы окончательно поняли друг друга. Нет, наверное, ничего приятнее, чем установление отношений в ходе разговора, движущегося вверх по спирали. Граф де Р., высокий, красивый, в возрасте немногим за 40 лет, типичный образец французской аристократии, возможно, не глубокий, но тем не менее интересный и обаятельный. Люди этого типа демонстрируют превосходную технику, сноровку и свободу. Абсолютная легкость передвижения в любой ситуации, в любой роли. Отличная способность делать зарисовки — неподдельное мастерство. Тонкое остроумие и естественность. Восхитительное отсутствие «серьезности», «серьезности» людей, которые проживают жизнь от «А» до «Я» и, даже дойдя до конца алфавита, не могут забыть его начало.