Мы говорим с графом де Р. о содержании этого отрывка. Сколько в нем, однако, правды… Сегодня мы видим, к чему привело и к чему еще приведет бесконечная болтовня об идеалах, законах и попытках одухотворить и оправдать то, что в принципе не может подлежать ни одухотворению, ни оправданию. Когда я совершаю что-нибудь плохое, я никогда не скрываю этого, не притворяюсь, не оправдываю, не морализирую и не одухотворяю. «Известное зло легче перенести, чем завуалированное ложью». Что приводит нас сегодня к кошмарным мыслям? В чем причина самых больших страданий? Не физические мучения, не убийства и преследования, а ложь, чудовищная ложь и лицемерие, одухотворение и морализирование. Германии и России можно было бы все простить, если бы, совершая то, что они совершают, они не говорили. Этого им простить нельзя.

17.8.1943

В свободное время мы закупаем еду. Нас «представили» на некоторых фермах, познакомили с фермерами, и теперь мы ездим за товаром. Я уже отправил по почте домой два кило сливочного масла и четыре дюжины яиц. Хозяйка гостиницы будет хранить их для нас в холоде, пока мы не вернемся. Цены здесь такие, что просто не верится, когда платишь. Мне кажется, что я не купил, а украл. Дюжина яиц — 45 фр., кило масла — 120 франков. Прошло уже четыре года войны, а здесь кажется, что войны и не было вовсе. Когда мы заезжаем вечером на фермы и болтаем с фермерами (долгая беседа перед тем, как сторговаться, обязательна, иначе скажут, что плохо воспитаны, и ничего не дадут), у нас возникает ощущение, что это сон. На грязном дворе перед домом, с таким же, как у всех, навозохранилищем практически у порога, царит тишина сумерек. На фоне темнеющего неба, освещенного снизу последними лучами солнца, которое давно уже закатилось за горизонт, резко выделяются черные деревья и кусты, оживающие в это время суток. Все они отличаются друг от друга, каждое приобретает форму какого-то персонажа. Среди них можно найти все типы, а их возраст — определить по силуэту. Старые груши, дикие, запущенные и наклонившиеся, растрепанные яблони. Кусты и живые изгороди похожи на толпу: бурные, необузданные, шумные. Сколько здесь характеров… Проезжая по дороге или ожидая, пока фермерша принесет нам из запасника яйца или сливочное масло, мы говорим о деревьях как о людях. Трудно не улыбнуться при виде старой ивы, стоящей на коленях у дороги с притворным смирением святоши, преисполненной пассивной злобы. Есть деревья хорошие, злые, ироничные, спокойные или полные внутренней тревоги. Все это становится видно только в сумерках.