Именно у этих миллионов «воспитанных» молодых людей пропало ощущение границы. При мысли о другой теории или временной полуправде все перечеркивается. Молодость всегда была идеалистической, мятежной, примитивной в своих рассуждениях, не терпящей возражений. Это совершенно понятно. Но когда я смотрю на сегодняшнюю молодежь, то замечаю совершенно чудовищную вещь: сбалансированное хладнокровие. Это не бурный и горячий идеализм, идеализм блестящих глаз, раздувающихся ноздрей и раскрасневшихся щек, молний, летящих налево и направо, учащенного пульса. Еще у нас, у моего поколения, прежде всего было горячее отрицание, здоровый анархизм, сочетавшийся с горячим юношеским стремлением к добру и благородству. Сегодня этот молодой парень, а с ним и миллионы других абсолютно твердо знают, чего они хотят, рассуждают холодно и «научно». Человечество, самые тяжелые жизненные проблемы в их руках — муха, которой они отрывают крылья, ноги и голову. Потому что этого требует какая-то теория, система или идеология. И они верят. Это, пожалуй, самое ужасное. Они хотят верить. Все чаще в соприкосновении с этим новым менталитетом у меня складывается впечатление, будто я смотрю на искусно выпиленную лобзиком часовенку в бутылке. Весь процесс сегодняшнего воспитания в Германии, в Америке, а особенно в Стране Советов идет по линии того, как точно распилить ум и вложить часовенку в бутылку. Текущая война является результатом этого направления интеллектуального развития, потому что все без исключения послевоенные режимы были «усовершенствованием» без соблюдения границ. Коммунизм при этом пришел к полной аберрации. Жизнь мстит жестоко, тем жестче, чем больше пытаются уйти от нее в область теории, утопии, слепой ВЕРЫ в систему. Когда Франция во время Революции фабриковала одну конституцию за другой, Янг^{89} с жалостью улыбался и писал по другую сторону Ла-Манша: «Как неосмотрительно бросаться в объятия теории, чтобы создать конституцию». Сегодня, вероятно, его бы тошнило при виде того, что происходит в мире. Не только конституции — целые системы, даже нового человека хочется создать, бросившись в объятия теорий. И каких… Теорий, интерпретированных капралами и грузинскими, татарскими, степными хамами.

Ренессанс? Ренессанс начался с потери веры, человек эпохи Возрождения начал думать, размышлять, критиковать, НЕ ВЕРИТЬ. А мы? Мы любой ценой хотим верить, мы хотим держаться за другой плот, отцепившись от религии, от этого «опиума для народа». И что? Поэтому мы одурманиваемся вульгарными заменителями. Коммунизм сегодня — такой же «опиум для народа», как когда-то религия. Но у него есть один недостаток: его можно проверить на опыте. Вот где он спотыкается. Я все еще верю, что люди — не полные дураки, что поколение за поколением нельзя обмануть. Мне хочется каждые тридцать секунд повторять молодому парню, едущему рядом со мной по тихой дороге: «Перестань верить, сопляк. А если хочешь обязательно во что-нибудь верить, то только в то, что опытным путем недоказуемо. По-настоящему можно верить только в Бога, в рай, в ад, потому что этого никто никогда не докажет. Так что верь, и, по крайней мере, уже сегодня есть гарантия, что твоя вера никому ничего плохого не сделает». Но разговаривать с ним сложно. Он продолжает пилить лобзиком, просовывать в бутылку через горлышко кусочки с помощью пинцета и строить там свою часовенку. Это даже не модель корабля, не часы с маятником, не замок Шамбор в миниатюре, нет, ЧАСОВЕНКА. Часовенка в стиле всей этой огромной бессмыслицы XIX века.