Проходят дни тихие, солнечные. Погода восхитительная, августовская жара. Пахнут разогретые деревья, камни и земля. Во второй половине дня они будто в дымке, а придорожные кусты ежевики все в пыли. Издалека доносится приглушенный гул электрических молотилок. Машина тихонько заглатывает пушистые снопы, тормозит, преодолевает усилие и, выбросив солому, начинает гудеть громче, свободнее. Вдали раздается пронзительный свист небольшого, узкоколейного локомотива, который угрожающе гудит и шипит, желая казаться взрослым. Мигают среди деревьев миниатюрные красные и зеленые вагончики, извиваясь и крутясь, как поезд на карусели.
Немного отдохнув после обеда, мы идем в гараж за велосипедами. Прищуриваем ослепленные солнцем глаза, а внезапный переход из прохладной комнаты в раскаленный сад вызывает озноб. Бывают моменты, когда хочется не ходить, а плавать в воздухе. Руки и ноги становятся ленивыми, мысли путаются. Чувствуешь себя, как муха на старой липучке: не успеет отклеиться в одном месте, как прилипает в другом. Мы садимся на велосипеды и едем. Просыпаемся только в тени деревьев, над водой или в освежающей прохладе больших папоротников. Ищем грибы и сушим их на солнце. Едим крупную ежевику, горячую и сладкую. Запахи пробуждают воспоминания и наполняют туманом тоски… Мы разговариваем. Наедине мы все острее чувствуем. Любовь и дружба… Нужно только понимать, всегда стараться понимать. Любовь? Как все, так и она требует обычной, повседневной работы. Даже любовь нельзя пускать по ветру, без руля. Нет ничего более ошибочного, чем так называемые непогрешимые инстинкты.
21.8.1943
Сегодня я поехал с местным парнем в Сент-Сюзан. Это маленький городок в 30 км от Жуэ, признанный (
Вовлечь в разговор моего спутника не просто. Все мои попытки расширить круг тем наталкиваются на его стремление этот круг сузить. Чтобы проникнуть через горлышко в бутылку, в которой строят идеологическую часовню, нужна система. Длительная работа в поте лица, работа, начатая в XVIII веке, когда Гельвеций{86} мог сказать, что из самого скромного альпийского пастуха можно по желанию сделать Ликурга{87} или Ньютона, эта работа продолжалась весь XIX век и только сегодня дает свои плоды. Именно из домашнего художника и капрала у нас получилось нечто наподобие Ликурга, а из несостоявшегося грузинского попа — современный Перикл, полубог. Работа была плодотворной. Пенлеве{88}, став министром, скажет в одной из речей, что всю свою политику он основал на точности правил геометрии. А что, сегодня в мире по-другому? Этот молодой парень, как миллионы других молодых людей в Германии, в Советах, в Соединенных Штатах и в Азии, верит, что «все можно сделать» в соответствии с той или иной теорией, идеологией, системой. После прошлой войны Г. Ферреро писал, что если древняя цивилизация рухнула, то потому, что в определенный момент она потеряла надежду на улучшение государства. Нашей цивилизации грозят сложности по причине совершенно противоположной: она верит в возможность всех видов прогресса, политического прогресса в том числе. Что означают «политический прогресс» и вера, слепая вера в его возможности, мы сегодня знаем. Развивая свою мысль, Ферреро пишет далее: «В общем, мы настолько уверены в наших силах по созданию идеального Государства, что, не колеблясь, пожертвуем всем, что еще вчера считали бесценным, например свободой. Древние хотели усовершенствовать Государство, но знали, что могут сделать это лишь в определенных пределах. Мы потеряли ощущение этих границ. Мы рассматриваем политические институты так, как если они были сделаны из воска и как если бы каждое поколение могло формировать их в соответствии со своими идеями; как будто им можно навязать изменения и результаты, которых требует наша концепция общественного блага; как если бы у нас была свобода выбирать среди всех политических доктрин, которые способен создать человеческий разум…»