Мы любим эти часы, когда луна крадет все больше и больше солнечного света и покрывает остатки дня металлическим раствором. Из курятников доносится прерывистый взмах крыльев, когда куры усаживаются на насесты. Иногда какая-нибудь закудахчет перед сном. Когда я смотрю на них, сидящих рядами в тесном курятнике, это напоминает мне купе железнодорожного вагона. Они похожи на пассажиров. В таком положении, наверное, невозможно спать. Из кроличьих клеток долетают звуки молчаливых ссор. Это споры без слов, а раздражение выражается в резком топании. Кролики — мастера пантомимы, в их молчаливой ярости больше ярости, чем у любого другого существа. Скромность средств усиливает эффект. Вслушиваясь в жесткие, отрывистые и грубые звуки, трудно поверить, что их производят животные, у которых все такое мягкое. Утки любят бродить по ночам. Они с удовольствием погружают лапы в грязь и с тихим шепотом, переходящим в писк, освобождают их, чтобы погрузить в другое место. Вкусно чавкают клювами в густом супе навозной кучи, время от времени громко крякая. Звучит немного грубовато.

Иногда фермерша выносит из дома стулья, мы садимся и разговариваем. Лица становятся в сумраке светлыми пятнами, и остаются только слова. Они расспрашивают нас о войне, о Париже. Они слушают нас, как будто мы люди с далеких континентов. Им нравится, когда им рассказывают о голоде и дефиците еды в городах, о трудностях и ужасных условиях жизни в густонаселенных районах. О бомбежках. Тогда в их глазах загораются искорки иронии, и я чувствую, что улыбка становится сокращением сотен морщин, каждая из которых выражает скрытую радость, Schadenfreude[768], прикрытое словами сочувствия. Городские, всегда гордые и высокомерные, презрительно самоуверенные, с отвращением смотрящие на их грязные руки и навоз перед домом, находятся сейчас в их власти. Приезжают, унижаются, скулят и платят любые деньги. Льстят, присылают подарки и просят. Местные жители это видят и смеются. Продавая, принимая деньги, они прежде всего дают понять, что одаривают, потому что «им так нравится». Пусть городские не думают, что важны только деньги.

Мы им нравимся. Они инстинктивно чувствуют, что все, что их окружает, что стало чужим и экзотическим для француза из города, лично нам понятно. Мы рассказываем о Польше, о нищете в деревнях, о тяжелой борьбе с капризным климатом. У них половина работы делается сама. А когда мы восхищаемся красивой старой мебелью, переходящей из поколения в поколение, тяжелыми комодами и большими шкафами с металлической фурнитурой, они чувствуют, что наш восторг искренний, и не воспринимают его как лесть.