Жду электричества, чтобы включить радио. Только около восьми вечера: «Одиннадцать тысяч самолетов, транспортные планеры, парашютисты, четыре тысячи военных кораблей, не считая барж». Они, они… сражаются в Нормандии, от Шербура до Довиля. И слово стало плотью.

8.6.1944

Англичане взяли Байё, и отдельные плацдармы объединились, создав единый фронт длиной 80 и глубиной 10 км. Постоянно прибывает подкрепление.

В Париже спокойно, жизнь идет своим чередом. Бомбят окраины и провинцию. Я занимаю себя чтением «La crise de la conscience européenne»[826] Поля Азара^{16}.

10.6.1944

В награду населению за спокойное поведение Oberbefehlshaber[827] и комендант Парижа продлили комендантский час до часу ночи, чтобы дать возможность населению ходить в кино. Кино начинается поздно из-за позднего включения электричества. С едой перебои. Перед булочными очереди за хлебом. Построили уже два аэродрома в Нормандии. Идут.

11.6.1944

Спокойно. Только сегодня около восьми часов утра с колонны на площади Бастилии сняли английский, американский и советский флажки. Вчера полиция конфисковала у одного торговца на бульварах весь запас английских и американских флажков. Был полный грузовик. Наверное, какой-то коллаборационист.

Мы весь день сидели дома. Я пытаюсь читать, но как-то не получается. Такое чтение — вбивание гвоздей в сук. У меня в последнее время ужасные сучья в мыслях. Вечером забежал очень встревоженный Роберт, он потерял контакт с семьей в Ньоре.

В американской прессе много статей о Польше в связи с визитом Миколайчика к Рузвельту. Миссис Рузвельт даже написала статью о Польше, опубликованную в нескольких сотнях ежедневных газет. Бедная Польша. Говорят, миссис Рузвельт выступала не в краковском народном костюме. К счастью. Тогда все говорили бы, что все решено и что все в порядке.

12.6.1944

Четыре года назад, 12 июня, спрятавшись среди шин на грузовике, я бежал из Парижа. Был такой же теплый день, а издалека доносился глухой грохот артиллерии. Немцы переходили Сену. Толпы людей шли на юг по узким дорогам. А сегодня уже четыре воздушные тревоги, вдали слышны серии взрывов бомб, в чистой синеве гудят самолеты. И ни одной немецкой машины. Я чувствую, я почти уверен, что это самые прекрасные моменты этой войны.

Примерно в четыре часа я приехал в Министерство труда поговорить с руководителем отдела «иностранцев». Мне он очень нравится. Высокий, худой, изящный. Любит Пруста, и в нем самом есть что-то прустовское. В прохладном кабинете, с задернутыми портьерами, на его столе стояли распустившиеся пионы, огромные, распушившиеся и душистые. Букет цветов перенес меня вдруг в другую эпоху, может быть, как раз в «А la recherche du temps perdu»[828]. Я сказал ему: «Эти цветы и вы для меня — будто одно целое». Он улыбнулся и понял, что я хотел сказать. Мы говорили о последних событиях, потом о Метерлинке. Я рассказал ему о переписке Флобера, что подтолкнуло нас к разговору о Мопассане. Мы согласились, что есть «что-то» в Мопассане, что так соответствует духу нашего времени. Стиль? Скрытая беспощадность? Не знаю. Перед моими газами все стоит охапка пионов, и я чувствую их запах, наплывающий волнами.