Когда Репин увидел работу Бурлюка, то, раскритиковав её, как и следовало ожидать, он добродушно заметил: “Бурлюк кокетничает!.. это же совсем законченный портрет”.

Законченный он или только начатый, не так уж важно в кардинальных интересах настоящего исследования (я привёл здесь мнение Репина и самого Бурлюка лишь как оговорку). Для нас сейчас (мы этим заняты) гораздо важнее знать, поскольку в этом произведении Бурлюка, так же, как и в других его произведениях, для которых автор этих строк был взят оригиналом, оказался автопортретом молодого maestro, этого искреннейшего и фанатичнейшего, как мы знаем, новатора современной русской живописи. (Достаточно заметить, что одно время выражение “бурлюкать” было принято в наших художественных кругах как terminus technicus.)

<…> Давид Бурлюк, тяжеловесный, плечистый, слегка согбенный, с выражением лица, отнюдь не чарующим, немножко неуклюжий, хоть и не без приязни к грациозничанью (на одной из подаренных мне акварелей красуется такая надпись Давида Давидовича: “Грациозному Николаю Николаевичу Евреинову”. Не замечательно ли, что из всех моих достоинств и недостатков Бурлюк выделил прежде всего… грациозность), “лёгкости”, дэндизму (это знаменитый лорнет, сюртук, кудлатые после завивки волосы и пр.), его степенный характер, далёкий от безыдейного вольничанья, деловитость, чисто русская прямота в связи с чисто французской (наносной) заковыристостью, его грубость, так странно вяжущаяся с его эстетизмом, его, выражаясь пословицей — “хоть не ладно строен, зато крепко сшит”, его, — наконец, то исключительно для него отличительное, но непередаваемое, невыразимое на словах, что всякий из нас знает (имею в виду друзей Бурлюка), как индивидуально-Бурлюковское, и что составляет, если не его charme, то во всяком случае оригинально-привлекательное, — все это (вглядитесь внимательнее) нашло своё полное, своё полнейшее выражение в “моих” портретах!..»

Пока Давид Давидович был в столицах, его семья пыталась наладить быт в Михалёве. Это было непросто. Марианна Бурлюк вспоминала, что вести хозяйство на 25 десятинах земли никто не умел — вся семья оказалась творческой, — а нанять работников было не на что. Мама была уже в возрасте, Надя ждала ребёнка, Маруся воспитывала маленького Додика, и Марианне пришлось делать всё самой. Она пекла хлеб, стирала, готовила, доила единственную корову, косила траву, собирала картошку и грибы. С началом войны ситуация стала ещё хуже — мужчины ушли на войну, женщины работали за двоих, цены на всё моментально выросли.