С Иваном Михайловичем Москвиным я часто встречался в концертах. Вот для кого не нужно было ничего «создавать», ни настроения, ни улыбки, ни веселья, ни серьезности. Скажешь публике: «Иван Михайлович Мос…» — и дальше говори, не говори, все равно не слышно — буря!

За кулисами, ожидая своего выхода, он всегда был приветливым и уж, конечно, абсолютно вежливым со всеми. Но однажды в Большом зале Консерватории, когда концерт еще не начался, я о чем-то спросил его, но Иван Михайлович, не отвечая, отмахнулся от меня, отвернулся, отошел… «Странно», — подумал я. В антракте после своего выступления он подошел ко мне:

— Алексей Григорьевич, не обижайтесь, что я не ответил, сегодня меня просили читать монолог Опискина из «Села Степанчикова», а это меня всегда очень волнует.

Смотрел я в Театре имени Моссовета пьесу Джона Патрика «Странная миссис Сэвидж». Вот эту странную миссис на высочайшем уровне актерского мастерства играла мой добрый друг (и я горжусь этим) Фаина Григорьевна Раневская. Окончился спектакль, мне захотелось сказать Фаине Григорьевне несколько радостных слов. Иду за кулисы. Не успел и поздороваться, как она всплеснула руками и с неподдельным страданием в голосе закричала:

— Как? Вы смотрели? Зачем? Я сегодня отвратительно играла!..

Так что же лучше для нее, для меня, для всех нас — удобненькая самоудовлетворенность или самосжигание Раневской?

А как же не сжигаться мне? У меня нет роли, я каждый вечер держу экзамен, каждый раз могу провалиться: за час до концерта я еще обдумываю и придумываю, о чем я буду сегодня говорить. Зато в ту секунду, когда вышел на сцену, я у себя дома! Куда девалась моя застенчивость, мой страх! Все свои люди!

Все — мои гости, доброжелательно смотрящие на меня и уверенные, что я не обману их надежд и покажу им хороший концерт. Да, это те, которых я боялся весь день и только что, когда с трепетом смотрел на них в дырочку закрытого занавеса! Помните у Куприна: «И шевелится черная бездна зрителей, то обожаемое и презираемое, милостивое и щедрое, тысячеглавое животное, которому имя — публика»… Да разве у одного Куприна! Почти теми же словами передает ощущение драматурга и актрисы, идущих на сцену, Анатоль Франс: «Они слышали гул зрительного зала, голос многоликого чудовища, и им казалось, будто они идут прямо в дышащую огнем пасть апокалиптического зверя…»

И вот я один на один с этим «тысячеглавым», «многоликим». Я всматриваюсь в «бездну», в «пасть зверя»… Нет! Нет! Моя публика, наша сегодняшняя публика это не «презираемое, милостивое чудовище», нет, я не презираю и меня не милуют — мы равные, мы уважаем друг друга, мы друзья…