Это меня подстегнуло, проснулся во мне прежний конферансье-экспромтист, и я повел разговор в совсем иной тональности.

— Позвольте, — обратился я к Покрассу, — сейчас я лицо официальное! Нам поручили сказать вам от имени Правления Центрального Дома работников искусств лирические, вдохновенные слова и (тут у меня почувствовалась слеза в голосе) и… и премировать вас полумесячным окладом.

Взрыв смеха, можно продолжать в этом духе.

— Да, для меня лично вы действительно Митя, обаятельный Митя. Я знаю вас с 1917 года… (В зал.) В Киеве во время репетиции я шел к себе в кабинет и услыхал, как кто-то в классной комнате плохо играет на рояле, приоткрыл дверь — стоят три Покрасса: Семен, Дмитрий, Аркадий, а четвертый, маленький Покрассенок, сидит у рояля, не достает ногами до педалей, но играет! Это был Даня, Даниил, будущий соавтор Дмитрия по песням. (Опять к Покрассу.) В те годы вы были для меня Митей, а теперь… (И вновь в зал.) Скажите, могу ли, смею ли я фамильярничать, говорить «Митя» человеку, которому только что поднесли ге-не-раль-ский кортик?!

И тут мы под общие аплодисменты расцеловались, и Утесов начал свое слово, насыщенное и сердечностью и юмором (утесовским юмором!), а потом и Ирма, непременная во всех торжествах Ирма, сказала свои уютные слова…

И последняя встреча. Звонит телефон.

— Алексей Григорьевич, вы?

— Я.

— А это я, Митя. Ну Покрасс Митя! Алексей Григорьевич, я болен, не выхожу, почти ослеп… Ой, как хочу вас видеть! Можете приехать?

И вот я у него. Да, очень болен, лежит в постели, почти ничего не видит… но почти тот же Митя — так же гостеприимен, так же жизнелюбив.

Вспомнили былое, посмеялись, Митя предложил тост за крепкую дружбу, с трудом нащупал на столике рюмку, и мы чокнулись…

То же, что с Митей, происходит у меня с Мотей. И я нашел выход: когда мы вдвоем — он Мотя, а на людях — Матвей Исаакович, даже товарищ Блантер.

Хорошо слушать его музыку, но интересны и его суждения о людях. Он и любит и не любит с огромным темпераментом.

Год знакомства — 1922-й.

Место знакомства — театр «Кривой Джимми».

Цель знакомства — принес фокстрот. Первый не импортный, а made in USSR: песенка «Джон Грей».

Тут же Касьян Голейзовский превращает эту песенку в певуче-танцевальную сцену, и в ближайшей премьере ее с большим успехом исполняют наши артисты Друцкая, Дегтярева, Латышевский и Оболенский, и она сразу становится популярной у молодежи, ее поют и танцуют на вечеринках, записывают на пластинки.

Много и хорошо, дружески и творчески встречались мы с Матвеем Исааковичем. В 1927 году он написал для Театра сатиры музыку к моей и Виктора Ардова пьесе «А не хулиган ли вы, гражданин?». В период моей работы в Театре оперетты там шла его оперетта «На берегу Амура», в 1954 году для концерта-спектакля «Вновь и вновь про любовь» мы с ним написали песню влюбленной свинарки «Ах, какой ты глупый, Ваня!». А недавно я присутствовал на триумфе Моти-Матвея, и мое сердце старого друга, «почти первооткрывателя» ликовало! Все-все в мире знают песню Блантера «Катюша». В том, что «все в мире», я убедился через тридцать лет после ее создания. В 1968 году приезжала к нам из Японии эстрадная женская группа «Ниппон кагети дан». После их гастролей мы устроили в Малом зале ЦДРИ прием. За столами сидели сорок прелестных молоденьких японочек в белых платьях. Мы говорили им речи (они не понимали), они отвечали (мы не понимали), а потом они пили чай, лакомились русскими сладкими пирожками и пели какие-то свои песни.