Когда Паш начал давить, пытаясь узнать имя последнего, Оппенгеймер вежливо отказался по той причине, что этот человек был совершенно ни в чем не виновен. «Я вам вот что скажу, — продолжал Оппенгеймер, — мне были известны два-три случая, и двое из этих людей приехали со мной в Лос-Аламос, они мои близкие соратники». На обоих выходили по отдельности с промежутком в неделю. Третий, сотрудник лаборатории радиации, уже уехал или ожидал перевода на «объект Х», завод в Оук-Ридж, штат Теннесси. В контакт с ними вступил не Элтентон, а третье лицо, чье имя Оппенгеймер отказался назвать, потому что «это было бы ошибкой». Оппенгеймер заверил, что искренне верит в невиновность этого человека. Он выдумал, что этот человек якобы случайно встретил Элтентона на вечеринке и Элтентон сказал: «Вы не могли бы мне помочь? Дело серьезное, потому что мы знаем — здесь ведется важная работа, и считаем, что результатами надо поделиться с союзниками. Вы бы не могли прозондировать желание этих людей оказать нам помощь?»

Помимо частичного признания, что третьим лицом был сотрудник кафедры в Беркли, Оппенгеймер упрямо отказывался сообщить подробности, повторяя: «Я вам уже сказал, откуда шла инициатива [от Элтентона] и что все остальное было не более чем случайностью…» Оппенгеймер указал на Элтентона, потому что считал его «опасным для нашей страны». Но своего друга Хока он не ставил на одну доску с Элтентоном, полагая, что Шевалье ни в чем не виноват. «Посредник между Элтентоном и сотрудником проекта, — сказал Оппенгеймер Пашу, — считал идею неудачной, но передал предложение, как есть. Не думаю, что он его поддерживал. Нет, я это знаю точно».

Отказываясь называть любые имена, кроме Элтентона, Оппи в то же время свободно и в мелких подробностях описал, как посредник выходил на его друзей. Чтобы придать истории безобидный вид, он заявил Пашу: «Позвольте обрисовать вам подоплеку. Подоплека… ну, вы и сами знаете, как трудно складываются отношения между двумя союзниками, к тому же многие не настроены к России дружелюбно, поэтому многие из секретных сведений — о радарах и прочем — до нее не доходят, в то время как они там сражаются не на жизнь, а на смерть и хотели бы знать, что происходит, и это предложение было призвано компенсировать изъяны официальной коммуникации. Вот в какой форме все это было подано».

«Ага, ясно», — ответил Паш.

«Разумеется, — поспешил признать Оппенгеймер, — так как подобные контакты не санкционированы, это, по сути, означает измену». Однако дух предложения сам по себе не являлся изменой, убеждал Оппи. Помощь советским союзникам «по существу, является государственной политикой…». Людям всего лишь предложили компенсировать бюрократические «изъяны» официальных отношений с русскими. Оппенгеймер даже объяснил, каким образом сведения должны были поступать русским. Как объяснили его друзья, на которых вышел человек, говоривший с Элтентоном, им предлагали встречу с последним. Им объясняли, что «этот человек, Элтентон, имеет хорошие связи с сотрудником [советского] посольства, приданным консульству, на кого можно положиться (так утверждалось) и который умел делать микрофильмы и черт знает что еще».