Но война войной, – все в той или иной степени уже привыкли к ней, а главный вопрос, поставленный в этой повести – это вопрос о любви. Имел ли право Печорин так поступать с юной девушкой, то есть, как говорила княжна Мери, «возмутить ее душу и потом оставить?». Она с болью спрашивает его об этом, потому что не хочет верить в такой исход: «Это было бы так подло, так низко, что одно предположение… о нет! не правда ли..». Печорин опытный сердцеед, но он офицер и поэтому никогда, еще раз подчеркнем это – никогда, не перейдет ту черту, которая может разрушить репутацию доверившейся ему девушки. Он бережет ее и поэтому постоянно наблюдает и оглядывается – «мы ехали сзади; никто не видал». Но еще ранее он пишет: «Сажая княжну в карету, я быстро прижал ее маленькую ручку к губам своим. Было темно, и никто не мог этого видеть». Это была его игра – игра на грани чести и бесчестья, но как легко можно перейти эту грань в реальной жизни.

Следующим этапом этой игры стал вызов на дуэль. Главный герой пишет: «Судьба вторично доставила мне случай подслушать разговор, который должен был решить его участь». Здесь, конечно, определила намерения его недоброжелателей не судьба, а твердое желание Печорина разгадать замыслы противника, понять логику его действий. Он ведет себя в данной ситуации так, как должен вести себя любой достойный офицер, планирующий военную операцию. Только операция эта, увы! другого рода.

Помогает ему и то обстоятельство, что в кружке его противников нет согласия. Когда Грушницкий позорит княжну Мери в присутствии других офицеров («Какова княжна? а? Ну, уж признаюсь, московские барышни! после этого чему же можно верить?»), то как офицеры реагируют на это? Одобряют ли они поведение Грушницкого? Оказывается, нет, более того, они трезво оценивают ситуацию – Печорин отбил княжну у Грушницкого и самолюбие того задето. Поэтому «вокруг Грушницкого раздался ропот недоверчивости». Но когда тот сказал: «Вы не верите?… даю вам честное, благородное слово, что все это сущая правда, и в доказательство я вам, пожалуй, назову этого господина», то есть, Печорина, все замолчали – слово офицера было свято.

Подлость Грушницкого состояла не в том, что его слова подрывали репутацию Печорина, наоборот, они ее только поднимали в глазах общества, но они жестоко и незаслуженно компрометировали княжну Мери. В данном случае вызов Печориным Грушницкого, с точки зрения офицерской этики, был предопределен. «Подумайте хорошенько, – говорит Печорин Грушницкому, – поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека и рискуете жизнью. Грушницкий стоял передо мною, опустив глаза, в сильном волнении. Но борьба совести с самолюбием была непродолжительна». Как, оказывается, легко в обычной жизни скатиться от образа романтического героя до лжеца и подлеца, и как короток часто оказывается этот путь.