И он начал считать: eins, zwei, drei [нем. один, два, три]. Отсчитал 30 человек, я попал в третьем десятке туда. Поскольку я не очень крепкий был, а он, видимо, более молодых выбирал, и там таких было очень мало, поэтому я попал. В основном были старики, дети. Я не был в армии, потому что меня по глазам не брали в армию — очень плохое зрение. В те времена было минус 10 диоптрий, а сейчас вообще… Нас, значит, вывели к тому месту, где раздевали женщин, их уже увезли, приказали все вытянуть из карманов, но не раздеваться. И посадили, значит, в две машины такие же, и увезли. Что делали с остальными до того, как я их увидел на яме, я не знал. С остальными, которые остались, мужчины более старшие. Нас повезли и по дороге остановились и сказали: нужно 8 человек на более легкую работу. И несколько человек рванули сами на эту легкую работу. Осталось нас 22. Привезли нас в район аэродрома. Потом, когда я был как свидетель по всем этим делам в Ставрополе, я туда возил и показывал эти ямы. Вот. И там оказалась огромная яма, присыпанная немножко землей, и было видно, что там фонтанчиками била кровь. Я помню, фонтанчиками. Когда спросили там этих полицаев, что это такое, да тут, говорят, лошади битые. А кавалерийский полк защищал их. И они положили несколько бомб прямо в лошадей, там, где коновязь была, [и сказали, что там лежат] партизаны там убитые. Партизан там вообще никаких не было. И нам, значит, сказали по ним пройти, по колышущимся, засыпать хлорной известью. Там были бочки с хлорной известью, и засыпать. Значит, мы все это дело сделали, засыпали. И уже к вечеру нас посадили снова в машину и повезли по направлению к городу.

Проехав километра два, свернули опять в лес. И тут перед нами была яма, не засыпанная, со свежими трупами. То есть те, которые были женщины увезенные, и те, которые остались после нас. Мы стояли. Этих конвоиров было человек 30. Немецкие офицеры, значит, там в основном были и полицаи русские, которые потом нас охраняли в тюрьме. Они-то, собственно, и расстреливали. Со мной рядом стоял профессор математики Гойх. И он посмотрел вниз, и как перед ним жена и двое детей лежат. Он спрыгнул туда, спрыгнул. Подошел немец: ком — он не идет, ком — он не идет, лежит на них, это самое. Он вытянулся и стукнул ему. И он там остался. Осталось нас 21. Начали мы зарывать. Сначала нас заставили трупы эти от краев оттягивать к середине, потому что расстреливали-то в основном у края. Мы таскали. Слава богу, там своих я не видел, они были, наверное, где-то внизу. Правда, плащ своей матери через два дня, когда разбирали эти вещи, я нашел. Порванный плащ, красный, красивый, как-то так. Значит, мы начали засыпать.