На рассвете 27 мая Горчаков приказал увести войска из передовых траншей. Оставление укреплений, так дорого стоивших, вместе с известием о взятии неприятелем Керчи, Еникале, разорением Бердянска и Таганрога произвело в Севастополе тягостное впечатление. Впервые заговорили о возможности оставления города — точнее, того места, где он когда-то стоял. Неприятель радовался и пировал, при обмене телами убитых офицеры приглашали распить шампанское по случаю их победы и отужинать. Обстановку ухудшали установившаяся в эти дни удушающая жара и белая известковая пыль, которая слепила глаза и укрывала, словно саваном, тела павших.

Хоронили уже не только на Братском кладбище Северной стороны — и на Южной, в Ушаковой балке, везде виднелись холмики с крестами. Когда в паузах между боями происходил обмен убитыми, англичане, приезжавшие в расположение русских, сразу за нейтральной полосой видели следы своей деятельности: «Чем дальше мы продвигались, тем больше попадалось нам ядер и снарядов. Ущелье было словно вымощено ими. Они сплошь торчали из склонов, они были свалены кем-то в кучи на дне. Тут и там в земле поблескивали пули и куски свинца»³⁷⁷.

На Павла Степановича в те дни было больно смотреть: измученный невероятным напряжением сил, он постарел, был утомлён, с начала осады спал не раздеваясь, как все в Севастополе, ожидая штурма. Дали знать о себе старые хвори — болел желудок, временами начиналась рвота, мучили головокружения и даже обмороки. В июне заболел холерой. Да ещё контузии прибавились — четыре или пять, спина болела, так что даже на стуле было тяжело сидеть. Флаг-офицеры говорили доктору Гюббенету о приступах у Нахимова, но адмирал и слышать не хотел о лечении. «Я держусь на ногах, потому что всё время в деле. Стоит мне лечь — завтра же впаду в совершенное изнеможение, — уверял он доктора. — Я убеждён, если мы сегодня заключим мир, я завтра заболею горячкою»³⁷⁸.

Переговоры о мире велись ещё с зимы, однако договориться противники не смогли — после таких колоссальных потерь и усилий ни одна из сторон не хотела уступать. На позициях отношение было такое: «Здесь только и толков, что об мире. Другой подумает, что, наверное, севастопольцы все желают мира, потому что для нас ощутительнее, чем для прочих, война... Менее всех мы желаем мирно разойтись с французами, проведя шесть таких неприличных месяцев. Конечно, очень естественно будет, если из нас никто не согласится мирно разойтись с французами, оставив их так, как есть. Нет, голубчики!»³⁷⁹ — писал лейтенант А. А. Бутаков матери.