Как только мы выяснили время отлета, Руфь умело организовала "утечку информации". Впрочем, она могла бы и не беспокоиться: возле посольства уже сновали телевизионщики, а около половины пятого, когда для нашей машины отворились ворота, на тротуаре я увидел группу корреспондентов, машущих руками и желающих счастливого пути.
Уже спустились сумерки. Пошел небольшой снег, тут же превращавшийся в слякоть на неровной, покрытой выбоинами мостовой. Вечно хмурые прохожие ускоряли шаги, сталкиваясь друг с другом на скользких тротуарах.
Видя Москву в самые для нее плохие дни и часы, я каждый раз вспоминал слова Сержа Шмеманна из "Нью-Йорк тайме", которые он произнес несколько месяцев назад, после того как мы с ним посмотрели прекрасное представление, сыгранное одним актером, Александром Филиппенко. "Когда видишь что-либо подобное, — сказал тогда Серж, у которого, как и у меня, кончался контракт на работу в Москве, — когда видишь что-либо подобное, начинаешь очень хотеть, чтобы тебе сделали здесь какую-нибудь крупную гадость, чтобы легче было отсюда уехать…"
Мне сделали здесь гадость, и все равно я испытывал смешанные чувства по поводу моего отъезда. Сколь многого мне будет там не хватать!
Едва мы прибыли в аэропорт, Руфь и меня окружили друзья и коллеги. Я поблагодарил всех за помощь и сочувствие и сказал, что покидаю эту страну в большей степени с сожалением, чем со злостью. Затем достал листок со знаменитым стихотворением Михаила Лермонтова. Он написал его в ссылке, в 1841 году, и эти стихи знает и ассоциирует с тиранией каждый школьник.