Британский военный атташе полковник Нокс, в то время находившийся с визитом на Юго-Западном фронте, всюду, где появлялся, громко критиковал Русскую армию и открыто выражал свою неприязнь к новому порядку. Постепенно он становился центром оппозиции среди офицеров.

22 июня я получил ответ от Терещенко. В нем говорилось. «Британцам и французам указано на дефектную артиллерию. Сегодня они уведомили телеграфом свои правительства. Завтра выезжает британская миссия для ознакомления с этим вопросом. Ноксу приказано вернуться в Петроград в начале следующей недели… Твердость возможна лишь благодаря активности на фронте».

Несколько дней спустя мы получили от союзных правительств сообщение о согласии провести конференцию по пересмотру целей войны.

Полковник Нокс отправился в Петроград, а оттуда выехал в Лондон. Готовность союзников провести конференцию о целях войны положила конец распространявшейся на фронте и в левых кругах пропаганде о том, будто мы с Брусиловым ведем войну в «империалистических и захватнических целях».

Накануне нашей кампании на левом фланге Юго-Западного фронта я посетил 8-ю армию, которой командовал генерал Корнилов. В штабе меня ожидал более чем прохладный прием, но солдаты в окопах приветствовали меня так тепло и восторженно, что я возвращался в радостном и уверенном настроении.

23 июня 8-я армия начала наступление. Прорвав Австрийский фронт, русские войска углубились в расположение противника, 28 июня взяли древний город Галич и продолжили продвижение на Калуш. Вся Россия с ликованием следила за наступлением. Эта операция своим выдающимся успехом обязана главным образом тому, что в том секторе вражеские силы состояли в основном из славян.

Однако вскоре ход событий радикально изменился: на замену австрийским солдатам были поспешно переброшены немецкие подкрепления с тяжелой артиллерией. 5 июля германские ударные бригады во главе с генералом фон Ботмером были готовы к контратаке.

Боевые действия на фронте, где находились части генерала Деникина, должны были начаться в первых числах июля, и, чтобы стать их свидетелем, мне предстояло поторопиться. Я с 15 июня не виделся с генералом Брусиловым и поэтому отправился в Ставку, чтобы ознакомить его с положением на Юго-Западном фронте. Кроме того, я хотел узнать из первых рук, что происходит на союзных фронтах.

Кажется, на второй день моего пребывания в Ставке Брусилов сообщил мне, что несколько членов солдатского комитета при Ставке попросили о встрече с ним, с начальником его штаба (Лукомским) и со мной. Во время разговора представитель этой группы от ее имени сказал нам, что он и его товарищи крайне встревожены враждебностью к нам троим со стороны Центрального комитета Всероссийского союза офицеров армии и флота. Брусилов и Лукомский, весьма удивленные, ответили, что не замечали никаких признаков враждебности, но, если это так, они, разумеется, предпримут немедленные и решительные меры. Члены комитета нервно пытались убедить нас, что они хорошо осведомлены и уверены в этих фактах. Спустя некоторое время они ушли, отчасти успокоенные словами генерала. Мне не приходило в голову, что за их заявлением стоит нечто более серьезное, нежели некоторое недоверие, все еще сохранившееся у части офицеров после революции. К сожалению, вскоре стало ясно, что эти люди говорили правду.