Дугов, неотличимый от молодого Мамлеева – весь как будто нарочно оплывший, с гладко бритым мякишем овальных щек, – взял серебристый микрофон:

– Юрия Витальевича вы все прекрасно знаете, это величайший современный русский писатель. Это все равно что представлять Достоевского. Ну, вот Федор Михайлович Достоевский, а вот Юрий Витальевич Мамлеев, наш гений…

После этого философ Дугов, словно герой сериала «Путешествия в параллельные миры», телепортировался в какие-то свои дебри, выражая равный восторг в адрес революционеров-большевиков и героических монархистов. Юрию Витальевичу это было не особо интересно, он достал красную дерматиновую папочку, развязал ее шнуровку и взялся нежно перебирать машинописные листки с рассказами, которые намеревался прочитать. «Магма глубочайших интуиций! Гиперхлыстовство! Бездны национального духа! Оператор трансцендентных интуиций!» – восторгался гладко бритый конферансье.

Когда тот угомонился, Мамлеев, отказавшийся от микрофона, приступил к чтению рассказов – как хорошо всем известных, так и не опубликованных еще в России: «Однажды одна маленькая изощренная старушонка со спрятанными внутрь глазами нагадала мне по ладони, что у меня оторвется нога…»[392]

На третьем или четвертом неопубликованном рассказе Юрасик Пятницкий пошел посикать и не вернулся. В остальном же публика слушала внимательно, хотя многие ничего не понимали – не только из-за густоты мамлеевского слога, но и по причине того, как он читал: полушепотом, порой интонируя в самых неожиданных местах.

Данила Давыдов подумал о чем-то своем и нечаянно хохотнул, успев прикрыть рот изысканной ладонью. Его жест смотрелся вполне естественно, поэтому соседи его тоже захихикали, полагая, будто в прозе Мамлеева случилось что-то забавное, но ускользнувшее от их внимания, растворенного по залу, где висели картины и фотографии с выставки «Потаенная Москва».

– Вот еще рассказ хотелось бы вам прочесть маленький, из американской жизни. – На этих словах убаюканный зал напряженно очухался. – Это социальный рассказ из цикла «Американские рассказы», а называется он «Золотые волосы».

И Юрий Витальевич прочитал рассказ о писателе-нарциссе, которым овладело постмодернистское озорство. Некоторые слушатели хихикнули дважды: на словах о младенцах, мастурбирующих в материнской утробе, и на истории возникновения поэмы «Бе-бе-бе». Большинство, впрочем, никак не отреагировало на эти провокации, но все единогласно и громко захлопали в ладоши, когда Мамлеев завершил чтение и лукаво снял очки, чтобы посмотреть на слушателей невидящими глазами.