На этом фоне суета и раздоры личного соперничества и честолюбия, которые в силу сложившихся обстоятельств заботили Фрейда в то время, воспринимались как нечто пустяковое. Между тем проблемы такого рода очень волновали его; ведь, как и любой из нас, он был обычным человеком, что означало и его уязвимость.
Может быть, здесь кроется объяснение тем словам, которые он произнес, очнувшись от обморока, приключившегося в ноябре 1912 г.: «Как, должно быть, приятно быть мертвым»? «Приди, сладкая безмятежность, приди, о, приди ко мне», – говорил Гёте (в одной из своих незабвенных поэм). Фрейд также чувствовал себя крайне усталым и более чем через двадцать семь лет был готов вторить этим словам Гёте, совпадавшим с его собственным страстным желанием обрести, наконец, долгожданный покой, когда жизненных сил уже практически не оставалось.
«Тотем и табу»
«Тотем и табу»
Многие мысли, выраженные им в этом эссе, Фрейд развил в процессе обсуждения анимизма, который рассмотрел в следующем своем произведении, вышедшем под названием «Тотем и табу»[229].
Он утверждал, что «сам по себе анимизм еще не религия, но содержит те основания, на которых религия возникнет», и что мифы также опираются на анимистические предпосылки. Фрейд указывал, что первобытный человек не смог бы обрести свое первое целостное представление о мире на основе «исключительно созерцательного любопытства», вне потребности и желания его контролировать. Этому желанию могли способствовать магические силы, эффект которых достигался через осуществление множества символических действий. Магия и колдовство помогали первобытному человеку забыть о своей беззащитности перед лицом подстерегавших со всех сторон опасностей. Вере в магию соответствовал анимистический образ мысли. Фрейд именовал его «принципом всемогущества мысли», «усвоив» этот оборот от одного из своих ранее упомянутых пациентов, человека-крысы:
«Он придумал эту фразу для объяснения всех тех странных и зловещих событий, которые его, как казалось, преследовали. Стоило ему о ком-то подумать, то тут же он, как по волшебству, внезапно встречал этого человека. Если он вдруг осведомлялся о здоровье кого-либо из своих знакомых, которого уже давно не видал, как ему сразу же сообщали, что тот умер, так что у него появлялось предположение, что покойник дал о себе знать телепатически. Если… он произносил проклятие по адресу какого-нибудь постороннего лица, у него немедленно появлялись опасения, что тот вскоре умрет и на него падет ответственность за эту смерть. По ходу лечения он сам мог мне рассказывать… каким образом укреплял в себе веру в свои суеверные предположения. Все, кто страдает от невроза навязчивости, отличаются такого же рода суеверием, при этом большей частью они отлично понимают всю его нелепость. Похоже, что мы признаем «жуткими» те впечатления, которые вообще подтверждают всемогущество мыслей и анимистический образ мыслей в то время, как в нашем сознательном