В письме к Абрахаму (11 декабря 1914 г.) он так прокомментировал ее ответ:

«Лу Андреас-Саломе написала мне в ответ трогательное письмо. Ее оптимизм слишком глубок, чтобы быть поколебленным. Как Вы знаете, у нее шесть старших братьев, и всех она очень любит».

Ответ Фрейда на ее письмо, посланный 25 ноября 1914 г., предвосхитил многие его будущие работы:

«Ваши слова придают мне смелости, чтобы написать Вам еще раз. Я не сомневаюсь, что человечество сможет оправиться даже от этой войны. Однако я знаю наверняка, что я и мои современники уже никогда не сможем увидеть этот мир счастливым. Это слишком ужасно. И самое печальное то, что психоанализ позволяет нам ожидать от человека подобного поведения. Из-за такого отношения к людям я никогда не смогу разделить Ваш возвышенный оптимизм. Мой главный вывод таков: поскольку даже высокая цивилизации поражена чудовищным лицемерием, мы для нее органически не подходим. Мы должны отступиться, и тогда однажды великое неизвестное, что скрывается в тени судьбы, повторит свой эксперимент с другой расой».

Подобный пессимистический настрой, а возможно, и отчаянная попытка преодолеть его привели к необычайному всплеску творческой активности, подобно тому, который имел место в пору создания «Толкования сновидений». За несколько месяцев Фрейд написал или, по крайней мере, набросал не только серию из двенадцати эссе по метапсихологии[241], одиннадцать из которых были завершены уже к июлю 1915 г., но и особенно важную для темы этой книги работу «Мысли о времени войны и смерти»[242].

Изменения во взглядах Фрейда на войну нашли отражение и в его письме к голландскому писателю и «психопатологу» Фредерику ван Эйдену[243].

«28 декабря 1914 г.

Дорогой доктор ван Эйден.

Под влиянием войны я отважился напомнить Вам о двух предложенных психоанализом тезисах, которые, без сомнения, не добавят ему популярности.

Опираясь на сны и оговорки здоровых людей, равно как и на симптомы невротиков, психоанализ заключает, что первобытные, дикие и злобные побуждения человечества не могут считаться полностью уничтоженными ни в одном из его отдельных представителей. Они существуют, пусть и в подавленном состоянии, в бессознательном… Кроме того, мы признаем, что наш ум слаб и немощен, он – всего лишь игрушка или же инструмент для наших инстинктов[244] и аффектов…

И если теперь присмотреться к происходящему на этой войне, к ее жестокостям и несправедливостям, за которые ответственны самые цивилизованные нации, подходящие к оценке своей собственной лжи и преступлений с иными мерками, чем к оценке лжи и преступлений своих противников, то приходится признать правоту психоанализа и в том и в другом тезисе.