Когда смерть приходит к кому-то другому… [наша] привычка делает акцент на «неожиданности» смерти (несчастный случай, болезнь, глубокая старость). Здесь мы можем заметить свое стремление перевести смерть из разряда событий неизбежных на уровень случайности. А большое количество одновременных смертей воспринимается нами как ужасное событие… К умершему мы питаем особые чувства: нечто вроде восхищения перед тем, кто сумел справиться с очень трудной задачей…
Вдобавок… обычное отношение к смерти выливается в совершеннейшую растерянность, когда смерть уносит близкого нам человека…
Но такое наше отношение к смерти оказывает мощное воздействие на всех живущих. Жизнь теряет свою прелесть, если человек уверен в своей абсолютной неуязвимости…
Очевидно, что война непременно разрушает наше обычное восприятие смерти. Смерть нельзя больше отрицать; мы вынуждены убедиться в ее действительном существовании. Люди постоянно погибают, и не постепенно, один за другим, сразу десятками тысяч в один день. Смерть более уже не может восприниматься как случайное событие. Можно не сомневаться, что если сегодня пуля не задела кого-то, то завтра счастливца настигнет другая пуля. В таких условиях жизнь вновь обретает совершенно особую ценность; она предстает во всей своей полноте».
Можно добавить, что наше отношение к смерти заметно изменяется в зависимости от возраста умершего. Мы чувствуем тяжесть утраты и оплакиваем ушедших от нас стариков, но не в состоянии смириться, если смерть похищает молодых, особенно если среди них оказывается наш ребенок. Когда Фрейд говорил о «другой пуле», он наверняка вспоминал о своем старшем сыне Мартине, который за годы войны несколько раз был ранен (к счастью, довольно легко), один раз русская пуля пробила ему каску, когда он высунулся из окопа.
Затем Фрейд повторил и развил некоторые из своих ранних формулировок, представленных им на страницах «Тотема и табу». Он считал, что для первобытного человека собственная смерть была так же непредставима, как и для любого из нас. Однако даже первобытный человек должен был испытывать страдания, когда умирал кто-то из его близких (жена, ребенок), ибо, как выразился Фрейд: «Любовь не может быть гораздо моложе желания убить».
Фрейд предположил, что закон двойственности чувств, распространяющийся на тех, кого мы особенно любим, в жизни первобытного человека должен был проявляться еще сильнее. Он обсуждал предположение философов, что встреча со смертью себе подобного побудила первобытного человека к размышлениям:
«Дух сомнения в человеке освободила не интеллектуальная загадка и не чья-то смерть, а конфликт переживаний, связанных со смертью любимого, но одновременно и ненавистного человека. На почве этого конфликта зародились первые ростки психологии. Человек более не мог воспринимать смерть отстраненно. Полнее прочувствовав ее, тоскуя по умершему, он все равно был не готов ее признать, поскольку не в состоянии был вообразить себя мертвым. Так он пришел к компромиссному решению: он соглашался с фактом возможности собственной смерти, но продолжал отрицать необратимость своего исчезновения – необратимость, которую нет повода отрицать в случае смерти врага. Смерть любимого человека заставила его поверить в существование духов, и его чувство вины за испытанную радость, соединившись с чувством горя, превратило эти души в демонов зла, которых следует бояться… Его устоявшиеся воспоминания о смерти легли в основу веры в возможность существования иных форм жизни, о посмертном бытии».