В «Я и Оно» Фрейд писал:

«Красивая фраза, что «каждый страх в конечном счете оказывается страхом смерти»[297], едва ли имеет какой-либо смысл и уж во всяком случае не может считаться оправданной. Мне, наоборот, кажется совершенно справедливым отделять страх смерти от испуга перед определенным объектом (реалистичная тревога) и от невротической тревожности. Для психоанализа это очень трудная проблема, так как смерть есть абстрактное понятие отрицательного содержания, не имеющее никаких связей со сферой бессознательного. Механизм страха смерти может состоять только в том, что «Я» в значительной мере освобождается от своей нарциссической фиксации, то есть отказывается от самого себя точно так же, как обычно отказывается от некоторого внешнего объекта, когда он начинает порождать у «Я» чувство тревоги. Я полагаю, что страх смерти есть нечто такое, что развертывается между «Я» и «Сверх-Я».

Нам известно, что страх смерти появляется в двух случаях (совершенно аналогичных тем условиям, при которых обнаруживаются все прочие виды тревоги): как реакция на внешнюю опасность и как внутренний процесс (например, при меланхолии). Невротический случай снова поможет нам понять случай нормальный.

Страх смерти при меланхолии допускает лишь одно объяснение: «Я» отказывается от самого себя, так как чувствует, что «Сверх-Я» его ненавидит и преследует вместо того, чтобы любить. Следовательно, для «Я» жить означает быть любимым, «Сверх-Я» здесь вновь проявляет себя как представитель «Оно». «Сверх-Я» выполняет ту же функцию защиты, которая некогда возлагалась на отца[298], а позднее – на Провидение или Судьбу. Но тот же вывод должно сделать и «Я», когда обнаруживает огромную реальную опасность для себя, преодолеть которую собственными силами считает невозможным. «Я» видит, что оно покинуто всеми охраняющими силами, и позволяет себе умереть. Это, впрочем, та же ситуация, что становится основой первого страха рождения и детской тоски-страха перед разлукой с матерью»[299].

На основе всего изложенного страх смерти, как и страх угрызений совести, может быть истолкован как развитие страха кастрации. Принимая во внимание большое значение чувства вины для развития неврозов, нельзя также отрицать, что обычный невротический страх в тяжелых случаях усиливается развитием страхов (страха кастрации, страха совести, страха смерти).

«Оно», к которому мы в заключение возвращаемся, не обладает возможностями доказать «Я» свою любовь или ненависть. «Оно» не может выразить, чего хочет. В нем борются Эрос и инстинкт смерти; мы видели, какими средствами одни первичные позывы обороняются против других. Мы могли бы изобразить это таким образом, будто «Я» находится под властью глухих, но могучих инстинктов смерти, которые стремятся к покою и (по настоянию принципа наслаждения) хотят заставить замолчать нарушителя этого спокойствия – Эрос; но мы, возможно, недооцениваем роль Эроса»[300].