Если Вы будете 27 сентября в Вене и я буду еще жив, то, как и в прошлые годы, я буду в Земмеринге. Приезжайте».

Здесь напомнила о себе неизжитая душевная боль Фрейда, его скорбь по утраченному, воскрешенная трагедией, случившейся с его другом. Для меня, как и для всех прочих, кто близко знал Фрейда в последние годы его жизни, было странно слышать такие признания. Чувства Фрейда никогда не остывали. Он по-прежнему заводил новые знакомства, а его старые привязанности с годами не слабели. Фрейд не мог без этого жить. Он по-прежнему обожал своих внуков. Я помню, с какой нежностью он расставался в августе 1939 г. со своей внучкой Евой[292], прекрасно понимая, что, скорее всего, никогда больше ее не увидит. Таким образом, не только лишь усилия «Я» Фрейда помогли ему в конце концов обрести вновь свое душевное равновесие. Он всегда черпал новые силы в своей способности любить и быть любимым.

В то время ситуация до конца еще не прояснилась. Фрейду было разрешено отправиться в обычный долгий летний отпуск, несмотря на испытываемое им недомогание. Организм еще не оправился после применения радия, возможно, и опухоль добавляла беспокойства. Охарактеризовав в письме Дойчу свои симптомы, Фрейд добавил, что теперь совсем безразличен к мелочам жизни, относя сюда же и науку, и продолжает носить траур в глубине своей души. Это подчеркивает, что неутешное горе, вызванное смертью Хейнеле, объединилось с реакцией на поразивший его рак, образовав общий мрачный фон.

Во время отдыха Фрейда в Лавароне приехал Дойч, чтобы повидаться с ним. Туда же прибыли и все члены комитета. Дойч пришел к мысли о необходимости второй операции и сообщил об истинном положении дел Абрахаму, Эйтингтону, Ференци, Джонсу, Ранку и Захсу, но не стал говорить об этом Анне Фрейд и Фрейду. Комитет счел нужным, чтобы Фрейд осуществил свои задуманные после апрельской операции планы, проведя с Анной две недели в Риме. Дойч возвратился в Вену и стал готовиться ко второй операции. Только в последний год жизни Фрейда Дойч рассказал ему о «решении» комитета в Лавароне. Согласно Джонсу, узнав об этом, Фрейд, гневно сверкая глазами, спросил: «По какому праву?»

Впрочем, это решение «позволить» Фрейду еще раз побывать в Риме и показать его своей дочери было, пожалуй, самым человечным за все эти месяцы, несмотря на то что в поезде из Вероны в Рим у Фрейда внезапно открылось сильное кровотечение изо рта.

Только по возвращении из Рима Фрейду рассказали всю правду о его болезни, которую он воспринял абсолютно хладнокровно. Об этом свидетельствует письмо к Эйтингтону, написанное 26 сентября 1923 г., в день, когда его впервые осмотрел профессор Ганс Пихлер.