Несчастный еврейский народ, который с родовым упрямством продолжал отрицать убийство отца [Моисея], дорого заплатил за это в дальнейшем. Снова и снова слышал он обвинение: «Вы убили нашего бога». И, если его толковать правильно, это обвинение по сути совершенно справедливо. Если рассматривать его с позиций истории религий, то оно прозвучит следующим образом: «Вы не желаете признавать, что убили бога» (то есть архетип бога, первобытного отца и его последующие воплощения). Но здесь христианам следовало бы добавить: «Мы тоже убили его, но мы в этом признались и тем очистились от греха».

В самой религии Моисея нет места прямому выражению этой убийственной ненависти к отцу. Обнаружиться могла лишь выраженная реакция на такую ненависть – чувство вины, вызванное этой скрытой ненавистью, отягощенная совесть за грех перед богом и свое непокаяние. Это чувство вины… питалось и от другого… источника. Народ переживал тяжелые времена; надежды на покровительство могущественного бога не спешили исполниться; становилось все труднее сохранять иллюзию… своей богоизбранности, чувство вины за собственную греховность подсказывало наилучшее объяснение ниспосылаемым богом бедам: дескать, они сами не заслужили лучшей участи, потому что не соблюдали божественных законов. И, движимые потребностью смягчить это чувство вины… они вынуждены были предъявлять к себе все более жесткие требования… и все более педантичные… с каждым новым шагом все ближе подходя к полному аскетизму, достигнув – по крайней мере, в догме и ее предписаниях – таких моральных высот, которые были недостижимы для других народов Античности. Многие евреи считают покорение этих высот своей второй основной чертой и вторым основополагающим достижением своей религии. Характер связи этого достижения с первым – с концепцией монотеизма – должен проясниться из наших замечаний. Эти моральные заповеди не могут, однако, отречься от своего происхождения из чувства вины за подавленную враждебность к богу. Они имеют характерные черты… навязчивых невротических реакций; мы можем также догадаться, что они служат тайным задачам наказания.

Интересно обратить внимание на тот подход, с которым новая религия [христианство] подошла к проблеме давней двойственности отношений отца и сына. Его основной направленностью было… примирение с богом-отцом, искуплением совершенного против него преступления; однако… искупивший грехи сын сам стал богом рядом с отцом, а фактически – и вместо отца. Первоначально являясь религией отца, христианство постепенно превратилось в религию сына, не избежав изначально завещанного ей судьбой предназначения – избавиться от отца.