Говоря об «антисемитизме» Моисея, Фрейд явно имел в виду гнев, который тот обрушил на евреев, которые снова принялись поклоняться золотому тельцу, пока он получал от бога 10 заповедей на горе Синай. Как можно видеть из ранее процитированного отрывка, именно этот эпизод оказался в центре внимания Фрейда в его эссе о Моисее Микеланджело. «Великий человек», намного опередивший свое время, выступал в качестве одного из центральных мотивов работы Фрейда и его собственной жизни.

Очевидно, что захват нацистами Германии и угроза повторения этой ситуации и в Австрии сказались на увлеченности Фрейда легендой о Моисее. Однако я не могу согласиться с Джонсом, не видевшим здесь еще и других причин. Книга о Моисее стала логическим продолжением таких произведений, как «Тотем и табу», «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой», равно как и частью собственного финального противостояния Фрейда «первородному греху», последним шагом на пути к обретению подлинной безмятежности.

Статья о «Расстройстве памяти на Акрополе» была еще одним из эпизодов этой затянувшейся борьбы.

Из письма к Арнольду Цвейгу от 30 сентября 1934 г. мы узнаём, что Фрейд закончил тогда первый набросок к своей книге. Тогда он предполагал назвать ее «Человек по имени Моисей: Историческая новелла». Он выражал сомнения относительно обоснованности своих исторических выводов и опасался того, что публикация последней, основной, части этой книги может подорвать позиции психоанализа в Австрии. Эти опасения он вновь выразил в предисловии к третьей части. Тогда Фрейд не был уверен в том, что сможет ее опубликовать вслед за первыми двумя, которые вышли в свет в 1937 г. Второе эссе Фрейд окончил следующим утверждением:

«Было бы чрезвычайно соблазнительно воспользоваться частным случаем еврейской истории, чтобы попытаться понять подлинную природу традиции и причину силы ее влияния на судьбы людей. Насколько нелепо оспаривать влияние личностей великих людей на ход исторических событий! Каким упрощением величайшего многообразия человеческой жизни было бы сведение всех движущих мотивов людей исключительно к материальным потребностям, откуда черпают свою силу идеи (особенно религиозные), подчиняющие себе как отдельных людей, так и целые народы. Продолжив мой труд в этом направлении, можно было бы развить утверждения, которые четверть века назад я выдвигал в «Тотеме и табу». Но я не думаю, что и дальше могу рассчитывать на свои силы».

В предисловии к третьей части Фрейд пишет: