Море штормило, пока мы не отошли от побережья Португалии. Ночью, когда мы проходили Гибралтарский пролив, я вышел на палубу, с тоской смотрел в темноту, расстилающуюся к югу от корабля, и ностальгически вспоминал Танжер. Потом спустился внутрь, прошёл в свою каюту и начал писать то, что, я надеялся, станет основой романа о Танжере. Первая сцена происходила на скалах как раз напротив того места, которое мы тогда проплывали. Дьяр стоит на кромке скалы и смотрит на проходящие через пролив грузовые корабли. От этой сцены повествование шло назад (к обстоятельствам, её породившим), и вперёд (что сталось после неё). К тому времени, когда мы доплыли до Суэцкого канала, уже определилось, какой быть книге, я нарисовал диаграммы, объясняющие мотивации героев, и вообще погрузился в работу над романом «Пусть льёт» / Let It Come Down[465].

На борту General Walter иногда происходили странные вещи. В первое утро после завтрака я пришёл в свою каюту и увидел, что поляк-стюард читает мой номер Time. Он положил журнал в верхнюю полку комода и, когда я вошёл, задвинул полку коленом и начал подметать. Я вызвался дать ему почитать журнал, но моё предложение поляка ещё больше смутило, он нахмурился и покачал головой. В Средиземном море на уровне Карфагена мы попали в сильный шторм, и за сутки не только не продвинулись вперёд, но уплыли на несколько километров назад от того места, где были днём ранее. Из иллюминатора были видны уже знакомые мыс и маяк. Матросы оказались стихийными марксистами, мало знакомыми с классиками учения. Они считали, что шторм случился, потому что на борту был священник. Несколько матросов сказали мне — то, что священник на борту, нередко бывает причиной кораблекрушения.

В Рождество солнце ярко светило над Красным морем. Капитан весь день самолично сдирал краску на баке, потому что не был членом корабельной команды, а все решения на борту принимал механик. В забытом богом городе Джибути, в кафе на тротуаре среди полудохлых от голода ворон, бедняга капитан, прихлёбывая пиво, жаловался на тяжёлую жизнь и рассказывал мне, как трудно быть на свете капитаном, когда не можешь править кораблём. Ясное дело, мёдом не показалось, когда его заставили работать в Рождество, унизив перед собственной командой.

В Джибути кроме вездесущих ворон была площадь Артюра Рембо. Я сфотографировал эмалевую бело-синюю табличку на стене с надписью Place Arthur Rimbaud и названием улицы. Стояла жара, и везде роились тучи мух. Европейская часть города располагалась на невысоком холме, который иногда обдувал слабый ветерок с моря, африканцы же обитали в «туземном квартале» в зловонном болоте за холмом.