Когда я приехал на мыс Коморин, то решил там на время зависнуть, чтобы поработать над романом «Пусть льёт». На побережье стоял большой отель, где я являлся единственным постояльцем. Еда оставляла желать лучшего. Света не было. Пока горели масляные лампы, источая жаркий свет, я, сняв всю одежду, писал роман. В конце концов, жара надоела, и я стал думать о возвращении на Цейлон.

Я должен был поехать в город Тутикорин, из которого два раза в неделю отплывал корабль в Коломбо. Изо всех городов, где я в жизни побывал, Тутикорин оказался самым поганым. Я жил в единственной, расположенной над железнодорожной станцией комнате (для путешественников). Где бы я спал три ночи, если бы эта комната была занята, боюсь даже и думать. На станции и вокруг неё пахло нечистотами. Я поинтересовался у станционного смотрителя, жившего где-то внизу за рестораном, откуда эта вездесущая вонь? Тот ответил, что ничего не сделаешь, если ветер дует с моря. В городе проживало сто тысяч человек и не было канализации, поэтому все ходили в туалет на пляже. Собственно говоря, добавил он, ходил народ на пляж именно за этим…

Корабль, шедший в Коломбо, оказался плавучим продолжением Тутикорина. На стенах каюты лоснились огромные тараканы, а из коридора пыхало жаром из машинного отделения. На палубе толпились козы, страдавшие от морской болезни. Их привязали друг к другу по несколько штук, и они попеременно падали во время качки. Две недели после прибытия в Коломбо я каждое утро ходил к врачу, чтобы проверить, не заболел ли я холерой.

Я немного поездил по острову и несколько недель прожил в Канди в Queen's Hotel, где всё время работал: то над музыкой для пьесы «Йерма», то над короткими рассказами, а то, но не очень часто, над романом. Потом в городе Бандаравела я встретился с мистером и миссис Триммер, и несколько дней колесил с ними в машине по холмам, после чего они отвезли меня к себе на плантацию Maldeniya Estate.

Было приятно снова пожить в ритме семьи Триммер. В одной из комнат бунгало было старое пианино, за которым я писал музыку для «Йермы». Я садился за работу около четырёх, когда на небе появлялись дождевые тучи. Звук на каждой струне у старого инструмента «гулял»: нота си-бемоль могла звучать как ля-бемоль, что в общем-то не имело большого значения. Работа шла как обычно, до того дня, когда я, сидя за пианино, ударил по клавишам, но не услышал никакого звука вообще. Я решил, что из-за дождя что-то произошло с механизмом, ударил по клавишам изо всех сил и в ужасе отпрыгнул от инструмента, повалив скамеечку. Из-под открытой крышки пианино вертикально вверх поднималась большая змея, высовывая в мою сторону чёрный язык. Казалось, что змею поднимает невидимая верёвка. Она поднималась, пока не обвилась вокруг потолочной балки. После этого она вытянула хвост из пианино и скрылась в пространстве между потолком и крышей. В привычной для меня картине мира появление из пианино почти трёхметровой змеи было событием исключительным, но на моих хозяев это не произвело практически никакого впечатления. «Интересно, зачем она залезла в пианино?» — задумчиво произнесла миссис Триммер. «Может, крыша течёт. Я скажу Сирингаму, чтобы он посмотрел», — ответил её муж.