Ему понравилось путешествие по морю, да и мне тоже. Еда и сервис были удивительно хорошими. В туристическом классе ехала труппа из тридцати чёрных американских танцоров, выходивших в купальных костюмах на палубу репетировать. Из Нью-Йорка они везли с собой марихуану, которую вскоре стали предлагать капитану. Стараясь их не обидеть, капитан дал понять, что не одобряет подобный буржуазно-упадочнический стиль жизни. Он казался несколько ошарашенным тем, что подобные пороки привились у «подневольного класса».

Ахмед не был подготовлен к индийским реалиям, поэтому был пуще меня шокирован картиной того, как толпы людей, лишённых крова, едят, спят и испражняются повсюду на улицах Бомбея. Индусы казались ему совершенно безумными существами с какой-то другой планеты. Индийские мусульмане, знавшие по-арабски только шахаду[489], которую они декламировали, чтобы доказать, что являются «правоверными», казались Ахмеду не многим лучше. Индия, должно быть, неприятно поразила его, представ местом недобрым и враждебным. Не раз я слышал, как в соседней комнате Ахмед во сне кричал: Fiya l khafouf! / [араб.] «Мне страшно!»

Мне понравился отель в Аурангабаде, где мы остановились. Владелица отеля, англичанка, была последовательницей «христианской науки» и дала мне несколько номеров их журнала Monitor. Она также упомянула, что мой соотечественник, некий мистер Монахан должен через нескольких дней приехать и заселиться. «Он очень известный виолончелист», — уверяла она меня. Я ответил, что никогда не слышал его фамилии, хотя уехал из Америки несколько лет назад, и он мог стать популярным в моё отсутствие. «Нет, он уже много лет популярный», — сказала она.

Через несколько дней приехали «мистер и миссис Монахан» и поселились в соседнем номере. Этот «Монахан» начал музицировать.

Ахмед моментально вынул марокканскую lirah — пастушью тростниковую флейту и заиграл. Музыка из соседнего номера прекратилась, и послышались приглушенные звуки недовольных голосов. Но как только начинала звучать скрипка, Ахмед вторил ей на своей lirah. «Мистер Монахан» ушёл вглубь номера и закрыл дверь, чтобы ему никто не мешал. Я надеялся, что не встречусь с музыкантом на веранде, и не придётся обсуждать с ним этот казус. Во время сиесты где-то в отеле послышался женский голос, кричавший: «Yehudi! / Иегуди!» Тут я понял, что это Иегуди Менухин[490]. «Ты слышишь, как нехорошо жена мужа называет? — спросил Ахмед. — Надо, чтобы он её поколотил». В Марокко Yehudi! / «Еврей!» кричат мулу или ослу, который упрямо стоит на месте. Боясь «будить лихо», я не стал объяснять Ахмеду, что «Иегуди» — мужское имя. Позже в Нью-Йорке я встретил Менухина и спросил его, помнит ли он звуки флейты в Аурангабаде. Он помнил.