– С удовольствием, – любезно согласилась она. – Это действительно очень интересно. Одного Dieulafoy стоит посмотреть.
– Это, кажется, знаменитость? – неуверенно спросила я.
– Еще бы! – воскликнула медичка, чуть не негодуя на мое неведение светил медицинского мира. – Еще бы! Вот вы увидите – замечательный красавец и как сохранился для своего возраста! Tout a fait chic!200 Он читает по средам и субботам. Пойдемте в среду. Заходите за мной к 9 часам утра. Понедельник, 18 ноября.
Поздно встала сегодня: накануне у Кларанс был вечер.
Она прислала мне с утра записку. И madame Tesseir – пока я одевалась – заботливо следила, все ли хорошо. Когда я сошла вниз, небольшая гостиная была уже полна. Молодые люди – пианист, скрипач и виолончелист играли trio. Я тихо пробралась по стенке, чтобы не мешать, и села рядом с Кларанс.
Было несколько новых лиц. Кроме писательницы сентиментальных романов – еще две, одна молодая красивая брюнетка, в ярко-красном платье, другая – блондинка неопределенных лет, высокая и тонкая, с пышно взбитой прической и подведенными глазами.
Я уже начинаю привыкать, что в Париже употребление косметики не есть признак какой-либо одной категории женщин, как у нас, а общераспространенная привычка. Первое же время по приезде я, со всей провинциальной наивностью, всякую накрашенную женщину принимала за кокотку.
Музыканты играли очень недурно, как настоящие артисты. Henry, живой, как ртуть, не мог спокойно сидеть на месте: он, казалось, с нетерпением ожидал, скоро ли кончится концерт, чтобы показать свои таланты.
Кларанс потихоньку, чтобы не мешать игре, рассказывала мне его биографию.
– Вы услышите от него всякие анекдоты… скабрезные, а в сущности, он сам ведет очень скромную жизнь, работает не покладая рук, беден как Иов: живет всего на 55 франков в месяц, стипендиат города Тулузы; сам готовит себе обед, при этом – всегда весел, всегда в хорошем настроении, ни на что не жалуется. Предупреждаю вас, что бы вы ни услышали здесь, знайте одно – здесь нет дурных людей.
Henry легким прыжком очутился около нас и признался мне в любви.
Кларанс готова была опять разразиться смехом во все горло, но музыканты кончили играть, раздались аплодисменты.
Опять надо было представить меня новым посетителям. Henry сел за фортепиано, перебирая клавиши.
– Ну, теперь, господа, споем нашу родную песню, – предложила Кларанс. – Madame Carvolli, к пианино! Henry – сюда, вы – Дериссе, поете? нет? Ну, начнем… Henry – вы запевайте.
Лицо художника стало вдруг серьезно, и он запел прекрасным баритоном.