– Чем вы занимались?

– Латинской эпиграфией. Моя теза была напечатана на счет факультета; профессора одобрили… – скромно прибавила она.

Это меня заинтересовало. Она говорила по-французски слишком хорошо для иностранки, но француженкой быть не могла: здесь женщины не станут заниматься археологией. Я спросила, откуда она.

– Я румынка, муж тоже, моя фамилия – Васкареско. Он занимается здесь в психометрической лаборатории. Целый день занят. Мне было ужасно скучно одной дома, я и поступила в Ecole des Hautes Etudes. Все-таки на три года были занятия.

Я с любопытством посмотрела на эту красавицу, которая занималась латинской эпиграфией и писала тезу… от скуки.

Прежде развлекались всяким вздором, теперь, в наше время всяческого прогресса – и наука уж не так недоступна.

Нам стало холодно, и, затворив дверь, мы вернулись в гостиную. Румынка посмотрела на часы и извлекла из кресла своего мужа, высокого господина с правильным бритым лицом, что придавало ему наружность актера. Он сидел неподвижно и, казалось, что-то созерцал, не принимая участия в общем разговоре. Оба они, и муж и жена, своими сдержанными, корректными манерами совсем не гармонировали с остальным обществом, и видно было, что они тут случайные гости. Кларанс стала их удерживать, они настаивали и простились. Встали и музыканты, которым надо было ехать далеко на Монмартр.

После их ухода – веселье оставшихся, не сдерживаемое более ничьими посторонними элементами – разошлось вовсю.

Henry был неистощим: он прыгал, представлял балерину, певцов, певиц – сочинял целые комические сцены, рассказывал неприличные анекдоты.

Все покатывались со смеху.

– Henry, la cuvette!²⁰⁴ представьте la cuvette! – кричала Кларанс.

Что бы это такое могло быть? – недоумевала я и, видя, что все смеются – тоже улыбалась. Должно быть, это уж что-то необыкновенное, – все очень оживились и хором поддержали просьбу Кларанс.

Henry ушел за портьеру. Все присутствующие притихли, молча улыбаясь. Кларанс давилась от смеха, закрывая рот платком.

Раздался как будто плеск воды – голос Henry удивительно верно передавал этот звук; потом аханье, как у нас погружаются в холодную воду летом, – страшно и приятно, потом поцелуи, брызганье, снова плеск воды…

В комнате стон стоял от смеха.

Я ничего не понимала. По-моему, Henry представлял, как жена уговаривает мужа брать холодный душ, а тот боится и не сразу идет под струю холодной воды; она хлопает его по голому телу, целует… Это было, конечно, смешно, но меня еще более смешило безумно веселое настроение присутствующих.