Я извинилась.
– Ничего, ничего… это я только так, к слову… Между нами только три года разницы, но вы еще дитя… Скажите, – vous êtes vierge encore?218
Я широко раскрыла глаза.
– Конечно!
Я была так удивлена этом вопросом, что обидеться как-то и в голову не пришло.
Кларанс разразилась громким смехом. Вообще она любит смеяться, хохочет всегда громко, и тогда вся ее худенькая фигурка качается, как тростник от ветра.
– Ох, ох, ох… простите, моя милая… ну нечего сказать, спросила. В ваши-то годы… ну, я бы не могла, ни за что не могла бы… Хо, хо, хо… – и она снова закачалась на стуле, в припадке неудержимого смеха.
Я недоумевала.
Но Кларанс объяснила мне сама.
– Извините… вы можете подумать, что я над вами насмехаюсь; не обижайтесь, ради Бога, – нет. Я смеюсь просто потому, что это было так смешно. Как это можно так жить? Вы еще не любили?
– Нет, – отвечала я, опустив голову, стараясь говорить как можно ровнее и спокойнее.
– Не может быть! Невероятно! – воскликнула Кларанс.
– Я вам говорю правду, – лгала я, как когда-то в Англии «хозяину».
Мне казалось, что я оскверню свою тайну, если ее выдам, – а ведь это моя любовь – самое священное, самое дорогое, самое лучшее, что только есть у меня.
Кларанс покачала головой:
– Странно… Во всяком случае, так жить нельзя. Мы все созданы из души и тела, а вы… – и она громко рассмеялась этой удачной насмешке.
Я покраснела. Впервые в жизни приходилось мне слышать такой откровенный разговор, и простота и искренность Кларанс располагали в ее пользу, а интерес мешал сказать буржуазную фразу – «об этом говорить неприлично».
– Должно быть, вы стоите за добродетель? И охота вам поглощать ее принципы.
– Позвольте, но…
– Видите ли, по-моему, люди напрасно так рассуждают о добродетели. Девственность – отнюдь не добродетель, а скорее – противоестественный порок. Ведь мы как созданы? а? К чему же нам атрофировать то, что дано природой? Мы должны жить согласно ее законам. И величайшая ошибка… лежит в том, что возводили девственность и воздержание в культ. Вот почему я и ненавижу буржуазную мораль. Она вся построена на культе именно такой добродетели. А добродетель вовсе не в этом, а в отношении к другим людям.