Особая проблема связана с тем, что в рамках бергсоновской концепции не был сколько-нибудь значимым вопрос о богочеловеческой сущности Христа: он предстает здесь лишь как первый и наиболее совершенный из мистиков. «С точки зрения, которой мы придерживаемся… несущественно, зовется Христос человеком или не зовется, – пишет Бергсон. – Неважно даже, что он зовется Христом. Те, кто дошел до отрицания существования Иисуса, не помешают тому, чтобы Нагорная проповедь находилась в Евангелии вместе с другими божественными речами. Автору можно дать какое угодно имя, это не будет означать, что автора не было» (с. 258). Для Бергсона важно лишь то, что Христос был последователем израильских пророков и что великие мистики стали его «оригинальными, но неполными подражателями и продолжателями» (там же). Такая трактовка, безусловно, в корне расходилась с христианской доктриной.

В целом бергсоновское учение во многих отношениях не могло бы удовлетворить правоверных католиков и далеко не во всем приемлемо для протестантов. В нем слишком велико сходство с еретическими, сектантскими традициями, основанными на неоплатонизме, восходящем к нему гностицизме и иных источниках. Понятно поэтому, что данная концепция, в обилии содержавшая неортодоксальные элементы, вызвала критику со стороны представителей различных конфессий. Зато адепты религиозного модернизма, вдохновлявшиеся и прежними идеями Бергсона, нашли в ней дополнительный стимул для развития своих взглядов'[611].

Таковы итоги философских поисков Бергсона в области религии в 1932 г. В это время он – «еще не христианин, а философ-персоналист, духовная философия которого приближается к философии очень либерального протестанта»[612]. В последующий период жизни Бергсон не создал сколько-нибудь значительных произведений, поэтому об эволюции его взглядов по религиозным вопросам можно судить в основном по его письмам и воспоминаниям его друзей и учеников.

Подытоживая эти свидетельства, можно сделать вывод, что Бергсон после «Двух источников» все больше склонялся к тому, чтобы принять католицизм, и соответственно несколько изменил свою религиозную концепцию. Так, в 1933 г. он уже пересмотрел свое отношение к церкви: теперь он утверждал, что основное положительное значение церкви состоит в том, что она препятствует возврату к низшим догматам статической религии, которые нередко были негуманны. «В 1933 г. Бергсону оставалось сделать шаг, чтобы достичь христианства»[613]. В 1937 г. Бергсон пришел к заключению, что католицизм – «не только наиболее динамическая религия, но всецело динамическая»[614]. В беседах с друзьями он уже говорил о божественной природе Христа. Наконец, в марте 1937 г. он заявил: «Правду сказать, ничто не отделяет меня от католицизма»[615].