Для чего все это писать, никому и ни для чего это не нужно.

Здесь полная изоляция, глубокие снега. Никого нет. Тобик и рыжий кот, на стене Лев Х, а в голове плоско и бездарно.

21 января 1951

Думы всюду: на работе, дома, в машине, во сне. Никому не зримое острие меня пронизывающее и сказывающееся на работе центра.

‹…› Сердце не в порядке. Вчера схватило опять в Кремле. Спится как-то неприятно, «потерял левый бок», не могу на нем лежать.

А здесь тишь, снег, носится Тобик и полная изоляция, но совсем ненадолго.

Разуверился в себе. Неотвязчивый образ скверного автомата, зачем-то наблюдающего за собственными действиями и их сознающего.

‹…›

Музыка Генделя. Ели в снегу. Снег. Луна в облаках. Как хорошо бы сразу незаметно умереть и улечься вот здесь в овраге под елями навсегда, без сознания.

«Земля еси и в Землю отыдеши». Жизнь кажется страшной тяжестью.

Ясное чувство, что все философия

Ясное чувство, что все философия

Личная философия Вавилова

Личная философия Вавилова

По приведенным записям видно, насколько важна была для Вавилова философия. И в ранних дневниках, и – особенно – в поздних очень много философских рассуждений. Доминирующие философские темы в разные периоды отличались. «Загадке сознания» Вавилов посвятил многие и многие страницы на протяжении всех лет (слово «сознание» в философском контексте встречается более 500 раз). В 1941–1942 гг. явственно звучит в качестве главной также тема «флуктуационности», случайности всего происходящего – «„философия“ самая холодная, ледяная и флуктуационная. Это сейчас (т. е. последние месяцы) основа» (25 декабря 1942). Летом 1947 г. Вавилов много писал о возможной одушевленности атомов. В конце 1948 г. был особенно недоволен материализмом. В отдельные периоды развернутых рассуждений меньше, но зато очень часты короткие, афористичные записи на волновавшие Вавилова философские темы. К примеру, с начала 1949 г. на первый план по частоте упоминаний явственно выходит тема утраты собственного «Я», трансформирующаяся весной того же года в тему-кошмар превращения человека в автомат, а затем, к началу 1950 г., перетекающая в мысли о необходимости (или о горькой невозможности) выхода «за пределы» человеческой нормы и в стремление средствами философии подняться «выше себя». Некоторые из подобных тем звучат «фоном» из года в год, временами лишь усиливаясь или ослабевая. Причем такие сквозные темы зачастую (почти всегда) противоречат друг другу. Например, с одной стороны, люди – это машины-манекены, (само)сознание которых только хитрый издевательский фокус природы; с другой стороны, именно благодаря сознанию люди постепенно эволюционируют во всемогущих богов. Противоречивость таких идей ясна и самому Вавилову, что, в свою очередь, порождает новые философские рассуждения об отсутствии «абсолютной системы координат», заставляет признаваться в философском релятивизме и агностицизме. Хотя главные из сквозных философских тем осознаются, именуются и фиксируются в дневнике самим Вавиловым («теория зеркальности», «загадка сознания», «теория облака», «безрадостный материализм» и др.), разобраться в хитросплетениях личной философии Вавилова непросто. Но, несомненно, стоит попробовать. Вавилов как философ интересен сам по себе: не каждый президент Академии наук, физик-оптик в свободное от основной работы время в одиночку и всерьез в личном дневнике из года в год пытался решить чуть ли не все главнейшие философские вопросы, касающиеся «Я», личности, субъекта, души, разума, истины, бога. Однако не менее, чем личность Вавилова, интересны и некоторые его открытия или прозрения.