«воспевание науки» – «науки чистой от всяких проклятых вопросов о цели жизни, Боге, и прочей ерунде»
«Я ругался с философией и литературой, а сам ¾ из того, что читал, кажется, посвятил этим двум областям…»
«Университет… наука, но, Боже мой, от всякой науки я отстал, занимаюсь какой-то философской метафизикой»
«…благодарение Богу, начинаю я от всяких историй литератур, критик, философий и прочей дилетантской мерзости отставать ‹…› Не порвать ли сразу и с литературой, и с философией…»
«…я всегда был частью поэтом, мечтателем, философом или ученым. Это я помню отлично. Теперь задача в том, чтоб сделаться ученым всецело»
«Я создан философом и эстетом. Все остальное только рамка и ненужное»
«На столе у меня все физики стоят – Лебедевы да Poincaré, в шкафах глядят Гауссы да Ньютоны… и на самом деле как далеко я еще не физик. Да и кто я, Бог знает.
Я ни философ, ни поэт,
Я ни ученый, ни художник,
Во всех ремеслах я сапожник,
И мне на свете клетки нет».
Летом 1913 г. в дневнике поездки в Италию Вавилов очередной раз торжественно делает окончательный выбор в пользу науки. Но 28 сентября 1913 г. – опять поэтические строки на эту же тему:
«Физик я в литературе,
А в науке я пиит.
Искони, видно, лежит
Эта блажь в моей натуре».
В главе о мечтах молодого Вавилова уже были подробно описаны и стремление отречься от гуманитарных увлечений, и регулярное желание тем не менее «пофилософствовать». Эта двойственность сохранилась до конца жизни, выражаясь порой в еще более явной форме: Вавилов обзывал философию болезненной гипертрофией сознания (есть множество записей об этом), мечтая одновременно «побыть в философской нирване» (17 октября 1943). Итогом юношеских «метаний» Вавилова между философией и наукой стала своеобразная «любовь-ненависть» к философии. С одной стороны, он, как это вообще свойственно ученым-естественникам, многократно негативно высказывался о философии: «У меня является истинное, хорошее отвращение ко всяким Кантам, Авенариусам, Махам, Мережковским и пр., pardonnez l’ expression[410], сволоте» (4 мая 1910); «философия и прочая дрянь» (23 января 1913); «„Философы“ – грустное скопище. Неужели люди не найдут себе другой специальности» (1 апреля 1945). С другой стороны, Вавилов многократно признается в своей страсти к философствованиям: «Скорее всего, несмотря на всю мою антипатию к философии, я философ» (7 июля 1913); «Психология моя особенная. Хочется жить, чтобы знать, чтобы узнать ход мира и его смысл. Философский лейтмотив. Остальные все стимулы есть, но не сильные» (5 января 1941); «Проще всего жить не философствуя, лучше всего это выходит у женщин. А, стало быть, мужчинам в силу какой-то биологической необходимости надо философствовать и отрешиться, понять бытие» (13 апреля 1941); «Философия – это и есть попытка настоящего сознания (другое дело, может ли эта попытка удаться), попытка подняться выше себя самого, заглянуть поверх себя» (12 января 1945); «Я философ» (1 января 1946); «Так ясно теперь на конце 56-го года жизни, что я всегда был „обобщителем“ – философом и мой путь где-то между экспериментальной физикой, философией и историей» (1 января 1947); «„философствовать“ хочется больше, чем когда-либо» (9 августа 1947); «…так тянет в философические мысли» (11 сентября 1949); «я, по природе моей, главным образом „философ“» (22 января 1950).