Изредка мой отец просил: пойди посмотри, вернулся ли с гастролей Эмиль Григорьевич (для него никаких этих Миль и Мит не существовало). Я выходил на балкон и, если с восьмого этажа справа от нашего балкона раздавались звуки пианино, спешил с ответом. Но однажды ошибся. Отец был недоволен. Он позвонил, и домработница сообщила, что хозяева за границей. Я настаивал: нет, я сам слышал. Папа выбрался из кабинета, вышел на балкон: «Неужели ты не можешь отличить, когда играет народный артист СССР и когда его дочка?»
А к Лене Гилельс мы заходили в третий подъезд на восьмой этаж, и встречала гостей жена дяди Мили — тетя Ляля. Как я сейчас понимаю, была она, осетинка, настоящей красавицей. Быстро накрывала на стол, и мы, совсем не избалованные, щедро угощались невиданными конфетами, печеньем, привезенными оттуда. Я ужасно стеснялся, но потихоньку клал в карман яркие обертки, а то и пару-тройку конфет. Приносил их домой и получал замечание: «В приличных домах так себя не ведут». И сам это знал, но в следующий раз порой нарушал классические нормы поведения: конфеты и печенье были такие вкусные.
А у Гилельсов душой стола был все-таки дядя Миля. На огромном, потрясающей красоты рояле, правда, при нас никогда не играл. Зато рассказывал всякие интересные истории, в основном на музыкальные темы, хорошо понятные детям артистов из Большого театра. Если уж очень усложнял, его корректно останавливала тетя Ляля: «Миля, детям сложно. Возвращайся от Сметаны (надо же, почему-то засело. —
А если попадали в дом сразу после возвращения Эмиля Григорьевича и всегда сопровождавшей его Ляли Александровны из зарубежных гастролей, перепадали гостям и непонятные, неведомо как пишущие ручки, называвшиеся «шариковыми». В Москве таких еще не было, и я «экономил»: писал этим волшебством изредка лишь что-то казавшееся очень важным. Вы смеетесь, а тогда немногие счастливчики, за границу выезжавшие, баловали соседскую ребятню такими шикарными подарками.
Но их дочке Леночке мы совсем не завидовали. Все свое время она проводила за роялем. Бесконечные гаммы, и только после нескольких часов того, что казалось мне, музыкального слуха полностью лишенному, бесполезным ужасом, Леночку выпускали погулять во двор. И здесь она превращалась из чинной девочки-пианистки в сорвиголову. Бегала быстро, кричала громко, была заводилой.
В какое-то время весь двор помешался на игре в появившиеся откуда-то цветные стеклышки. Мы выкладывали их на мостовой. Часто ссорились: у кого стеклышек было больше, тот получал заведомое и явное преимущество. И однажды я потянулся к Ленке за стеклом, она схватила меня за руку, а стеклышко непонятно как впилось мне прямо в лоб, полилась кровь… Все перепугались, хотя ничего страшного. Дядя Миля звонил, беспокоился, тетя Ляля, она была построже, Ленку наказала: не выпускала гулять. А я объяснял, что «она не хотела». С тех пор у меня под волосами у лба крошечный шрам от Леночки Гилельс.