– Грешить надо было меньше. Это только начало, как я посмотрю. Потом что? Котлы? Кочергой тебя раскаленной бить еще будут?

– Всякое, – сказала она. – Вот и думаю, как бы улизнуть оттуда.

Я сказал:

– За мой счет, да?

Она пожала плечами.

– Всю жизнь взаймы жила и сейчас не постесняюсь.

Я щелкнул зажигалкой перед ее носом.

– Маленького огня не боишься, да? И макарошки себе жарила. А какого огня боишься?

– Адского огня боюсь, Витюш.

– Мне умный человек сказал, что ты огня боишься. Огня и железа холодного.

– Врут всё.

– Не врут.

– Тогда проверь, Витюш. Давай, подожги мать свою. Режь ее ножом. Не можешь?

Я замолчал. Ну, на самом деле: я умею убивать людей, ничего особого при этом не чувствуя, и я ненавижу свою мать. Вроде бы один к одному сходится – а как-то нет, параллельные прямые.

Она откинулась назад, запрокинула голову, и зимний, слабый утренний свет убелил еще больше ее усталое лицо. Мне стало жалко эту тетку – так жалко, словно бы я ее не знал, обо всех прегрешениях ее не знал.

Я сказал:

– Слушай, а зачем ты дом поджечь хотела? Ну, когда нас забрали.

Она посмотрела на меня пустым, волчьим взглядом, потом стала смеяться.

– Это тебе так сказали, Витюш?

– Я помню, одеяло горело, и душно было.