Я проснулся от ощущения, что на кухне кто-то ходит. Ну, думаю, мать, шлепает пятками своими.

Проснулся и опять заснул. Тоня свернулась калачиком на боку, и я обнимал ее, вполне теплую и живую, и спросонья мне показалось, что это и есть настоящая моя жизнь – дом, девка, которая меня полюбила, отца скоро можно будет забрать, и заживем.

А пчелы в голове – ну это ж мелочи. У каждой пташки, как говорится, свои замашки. Ощущение такого простого, что даже немного вымышленного счастья.

Да только открыл глаза, и как будто опять петля на шее ожидает, как бы схлестнуться.

Почему-то сразу мне стало ясно, что от насекомых в голове я никогда не избавлюсь. Да и более того – они там и были, всегда там были, а значит, мы с ними родные уже. Надо просто подвести все к той гармонии, что была у меня с ними до того, как мать почила безуспешно.

И все-таки – как будто вот-вот схлестнется петля-то. И мать по кухне шлеп-шлеп.

Пошел отлить, а мать и правда на кухне сидит, смотрит на меня.

– Подожди, – сказал я. – Есть и более важные дела.

Вышел когда, она еще сидит. Ну, я пошел на кухню, сел. Смотрю: сигареты мои – полпачки нет. Ну, думаю, шельма.

А она сидит и как бы не я ей, собственно, интересен. Дышит (да!) тяжело, усталая, и на лице, на шее, на руках, на животе – везде раны у нее, как от больших когтей.

Я сказал:

– Ну и что опять?

Она сказала:

– Да дай ты мне отдохнуть.

– Черти тебя мучают?

– Мучают, – сказала она. – Есть за что – я не в обиде.

– Так и что?

– Что-что? Жить хочу. Когда внуки, Витюш?

И она хрипло засмеялась, я увидел, что рот ее выглядит весьма красным, и нитки в нем стали розовыми.

– Страшно мне, – сказала она. – Очень страшно, что это навсегда.